Я грустно улыбнулась, глядя на пар, поднимающийся от чая.
— Человек ко всему привыкает, Давид. Жизнь заставила распрямить спину. У меня
дети, амбулатория. Мне некогда ломаться. Да и, честно говоря, я только здесь
поняла, насколько устала быть тенью своего бывшего мужа.
— Вы никогда не были его тенью, — мягко, но настойчиво возразил он. — Вы были
его опорой. Просто он оказался слишком глуп, чтобы это понять.
Он протянул руку через стол. Его большая, теплая ладонь мягко, почти невесомо
легла на мои пальцы, сжимавшие кружку. Его прикосновение было настолько
бережным, словно он боялся спугнуть меня.
Давид аккуратно повернул мою ладонь тыльной стороной вверх. На моих пальцах
отчетливо виднелись мелкие царапины от вчерашней работы, кожа была сухой,
покрасневшей от холодной воды и золы.
Он бережно провел своим большим пальцем по моим огрубевшим суставам. Его
прикосновение отозвалось во всем моем теле сладкой, томительной дрожью, от
которой перехватило дыхание.
Давид поднял глаза, и его серый, глубокий взгляд проник мне в самую душу.
— Такие руки должны лечить, Елизавета Дмитриевна, — тихо, с невыразимой
нежностью произнес он. — Лечить и дарить жизнь. А не таскать тяжелые мешки на
складах и колоть дрова в холодном доме. Вы заслуживаете того, чтобы вас берегли.
В этот момент мое сердце сделало огромный, болезненный удар и затихло. Эти слова
— простые, теплые, полные искренней заботы — растопили последние осколки льда в
моей израненной душе. Макар всю жизнь требовал от меня работы, силы,
выносливости, воспринимая мою помощь как должное. А этот почти незнакомый
мужчина смотрел на мои натруженные руки с уважением и желанием защитить.
Я не убрала руку. Мы сидели в тишине теплой избы, глядя друг другу в глаза, и
между нами медленно, но неотвратимо рождалось что-то новое, чистое и бесконечно
прекрасное. Мое прошлое окончательно уходило, оставляя место для настоящего
счастья.
Дни медленно катились к зиме, укрывая Красный Яр плотным, пушистым покрывалом
первого настоящего снега. Морозы крепли, но в нашей маленькой избушке благодаря
заботе Давида и Федора было тепло и сухо. Печь работала исправно, балка больше
не трещала, а в дровянике высилась аккуратная поленница березовых дров.
Амбулаторная смена теперь пролетала незаметно. Местные жители, заметив перемены
в моей жизни, стали относиться ко мне с еще большим уважением и деликатностью.
Никто не лез в душу с расспросами об измене Макара, зато на моем столе в
кабинете то и дело появлялись то баночка домашних огурцов, то пучок сушеной
брусники, то свежие яйца от благодарных пациентов.
А по вечерам в нашей теплой избе правила бал баба Агафья.
— Так, Дмитриевна, садись к столу, не егози, — строго скомандовала она, водружая
на клеенку большую глиняную миску, от которой поднимался густой, ароматный пар.
— Хватит себя изводить. Муж ушел — не жизнь закончилась. Пора из ломовой лошади
обратно в бабу превращаться. Ну-ка, наклоняй голову.
В миске томился крутой отвар из цветов липы, ромашки и листьев мяты. Запах стоял
невероятный — медовый, сладкий, напоминающий о жарком деревенском лете. Агафья
бережно накрыла мою голову большим махровым полотенцем, отрезая меня от внешнего
мира и погружая в это плотное, душистое тепло.
— Дыши глубже, деточка, дыши, — раздавался ее мягкий, убаюкивающий голос из-за
плотной ткани. — Липа кожу разгладит, ромашка усталость снимет, а мята дурные
мысли из головы выветрит. Женщина ведь как земля — если за ней не ухаживать, она
сохнет и трескается. А как польешь теплой водичкой, приласкаешь — так она сразу
цветами исходит.
