Но быстро опомнился. На его помятом лице снова появилась привычная, кривая
ухмылка — жалкая попытка защитить свое растоптанное самолюбие.
— Здравствуй, Лизавета, — хрипло бросил он, плюхаясь на скамью напротив и
вытягивая длинные ноги в грязных ботинках. — Вырядилась-то как… Прямо на
праздник пришла. Надеялась, я испугаюсь и не приеду?
— Здравствуй, Макар, — ответила я ровным, спокойным тоном, даже не шелохнувшись.
— Я знала, что ты приедешь. Ты ведь так торопился стать свободным человеком.
Муж нервно дернул плечом, достал из кармана пачку сигарет, но, вспомнив, где
находится, со злобой сунул ее обратно.
— Ты это… губу-то особо не раскатывай, — зашипел он, подаваясь вперед и сверкая
воспаленными глазами. — Если ты думаешь, что через суд оттяпаешь у меня половину
складов или земли — хрен тебе! Поняла? Всё оформлено на мое фермерское
хозяйство, я с юристом в районе консультировался. Ты ни копейки от бизнеса не
увидишь! Там сейчас такие долги и проверки, что ты еще сама должна останешься,
если лезть начнешь!
Я посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Передо мной сидел чужой,
глубоко несчастный и загнанный в угол человек, который пытался защитить то, что
уже почти прахом рассыпалось в его руках. Я знала о его долгах — село гудело о
налоговой проверке и сгнившем луке. Но мараться об эти разборки я не собиралась.
— Мне не нужны твои склады, Макар. И твоя земля мне не нужна. И долги твои — тем
более, — тихо, но твердо произнесла я. — Я не претендую на имущество твоего ИП.
Дети остаются со мной. Ты будешь платить установленные законом алименты. На этом
всё.
Макар опешил. Он моргнул раз, другой, явно не веря своим ушам. В его примитивной
картине мира любая женщина должна была выгрызать зубами каждый рубль.
— Что… совсем ничего не потребуешь? — подозрительно прищурился он. — А как же…
кухонный гарнитур? Телевизор из спальни? Стиральная машинка?
— Оставь себе, Макар, — я грустно усмехнулась. — Подаришь своей новой хозяйке.
Пусть стирает твои рубашки.
В этот момент дверь кабинета распахнулась, и строгая секретарша в очках громко
объявила:
— Дело по иску Калининой Елизаветы Дмитриевны к Калинину Макару Егоровичу о
расторжении брака! Стороны, проходите в зал!
Мы поднялись и вошли в небольшой, залитый дневным светом кабинет. За массивным
столом под гербом сидела немолодая, строгая судья с гладко зачесанными волосами.
Процесс занял от силы пятнадцать минут.
Судья бегло просмотрела документы, задала дежурный вопрос о возможности
примирения сторон.
— Примирение невозможно, ваша честь, — четко, без малейшей дрожи в голосе
произнесла я.
— Ответчик? — судья перевела взгляд на Макара.
Макар замялся, бросил на меня быстрый, затравленный взгляд, словно надеясь
увидеть хоть тень сомнения на моем лице, но, натолкнувшись на мою ледяную стену
спокойствия, зло выдохнул:
— Невозможно. Разводите.
Судья уточнила вопрос по детям и разделу имущества. Я официально подтвердила,
что спора о месте жительства детей нет, а от раздела имущества предприятия
ответчика я добровольно отказываюсь. Судья бросила на меня удивленный, но полный
скрытого уважения взгляд.
Она взяла тяжелую деревянную печать, обмакнула ее в штемпельную подушку и с
коротким, сухим стуком опустила на резолютивную часть решения:
БАМ.
Этот звук показался мне самым прекрасным звуком на свете. Словно тяжелый
железный ошейник, который давил мне шею последние двадцать лет, с глухим звоном
упал на казенный линолеум.
