Книга Развод в 45. Прощай, горе луковое!, страница 73 – Ирина Наумова

В комнате горела лишь одна керосиновая лампа и тихо потрескивали угли в печи. На
столе стояли пустые тарелки, крошки от яблочного пирога и недопитые чашки с
травяным чаем.

Лиза надела простой кухонный фартук, закатала рукава лавандового джемпера и
принялась убирать со стола. Ее движения были плавными, привычными, но я видел,
как напряжена ее спина, как слегка дрожат тонкие пальцы, когда она собирает
тарелки.

Она избегала моего взгляда. После того, как я подарил ей старинный атлас трав,
между нами повисла невидимая, ледяная стена. В ее карих глазах больше не было
прежней открытой нежности — там застыла настороженность, глубокая обида и немой,
выстраданный вопрос.

Она видела Михаила. Она слышала разговор в мастерской. Я был уверен в этом на
тысячу процентов.

Я подошел к столу, забрал из ее рук стопку тарелок и отнес к эмалированному тазу
с теплой водой.

— Я помогу, Лиза.

— Спасибо, Давид, не стоит, я сама… — тихо, почти шепотом отозвалась она,
пытаясь забрать у меня посуду.

— Стоит, — мягко, но непреклонно возразил я, перехватив ее руку за запястье.

Ее кожа была прохладной, пульс под моими пальцами бился часто и тревожно. Лиза
замерла, не отнимая руки, но и не глядя на меня.

Мы мыли посуду вдвоем в полном молчании. Я намыливал тарелки, смывал жир горячей
водой из чайника, а Лиза насухо вытирала их чистым льняным полотенцем. Слышался
лишь мерный плеск воды, скрип чистого фарфора и наше сбивчивое дыхание. Это было
странное, мучительное единение. Я чувствовал тепло ее плеча, улавливал тонкий
аромат лаванды и меда от ее волос, и каждая секунда этого молчания жгла меня
изнутри, как раскаленный свинец.

Я больше не мог лгать. С меня было довольно.

Когда последняя тарелка встала на деревянную полку, я вытер руки полотенцем,
подошел к вешалке и снял ее шерстяное пальто.

— Оденься, Лиза. Пойдем на крыльцо. Нам нужно поговорить.

Лиза вздрогнула. Медленно повернулась ко мне, подняла свои огромные, печальные
карие глаза, в которых блеснули слезы, и молча кивнула.

Мы вышли на заснеженное крыльцо.

Зимняя ночь встретила нас величественным, ледяным покоем. Мороз за двадцать пять
градусов сковал село неподвижным хрусталем. На абсолютно чистом, черном небе
миллиардами бриллиантов сияли крупные зимние звезды, а полная луна заливала наш
двор ярким серебряным светом. Воздух был настолько неподвижен, что пар от нашего
дыхания поднимался строго вертикально вверх, растворяясь в морозной выси.

Лиза стояла у деревянных перил, плотно запахнув пальто и спрятав руки в карманы.
Она смотрела на заснеженный сосновый бор, и ее тонкий профиль в лунном свете
казался высеченным из чистейшего мрамора.

Я подошел к ней вплотную. Встал рядом, чувствуя, как бешено колотится мое
собственное сердце.

— Лиза… — негромко позвал я.

Она не повернула головы.

Я протянул руки, осторожно взял ее ладони в свои, вытащив их из карманов. Ее
пальцы были ледяными, несмотря на теплые вязаные варежки. Я снял свои перчатки,
накрыл ее руки своими горячими ладонями, пытаясь согреть:

— Посмотри на меня, Лиза. Пожалуйста.

Она медленно повернула голову. В ее глазах стояла такая невыносимая, глубокая
боль, что у меня перехватило дыхание.

— Ты знаешь, правда? — тихо, с горечью спросил я. — Ты была в мастерской два дня
назад. Ты видела машину Михаила и слышала наш разговор.