Я открыла тяжелую кожаную обложку. Страницы из плотной, пожелтевшей от времени
тряпичной бумаги шелестели, как осенние листья. Каждая страница содержала
уникальные гравюры растений, раскрашенные вручную акварелью, с подробнейшими
описаниями рецептов настоек, мазей и бальзамов, составленных великими русскими
врачами позапрошлого века. Это был не просто раритет. Это была бесценная
сокровищница медицинской мудрости, музейная редкость, стоимость которой на
антикварных аукционах исчислялась сотнями тысяч рублей.
А рядом с книгой в бархатном футляре лежал компактный, сияющий хромом немецкий
диагностический набор: ультрасовременный стетоскоп с регулируемой акустикой,
неврологический молоточек и прецизионный фонарик.
— Давид… — мой голос задрожал, я подняла на него потрясенные глаза. — Это… это
же бесценно. Где вы это нашли? Это слишком дорогой подарок… Я не могу его
принять.
— Для меня нет ничего слишком дорогого, если речь идет о твоем призвании, Лиза,
— тихо, но с такой пронзительной твердостью ответил Давид, глядя мне прямо в
душу. — Твои руки и твой ум заслуживают того, чтобы черпать знания из лучших
источников. Эта книга ждала именно тебя больше ста лет. Прими ее.
В комнате на мгновение повисла тишина. Баба Агафья благоговейно покачала
головой, Федор понимающе хмыкнул в усы, а Вера с восторгом разглядывала цветные
рисунки трав.
Я смотрела в глубокие серые глаза Давида.
В них было столько искренней, трепетной любви, столько нежности и заботы, что у
меня щемило сердце. Этот человек не подарил мне пошлые золотые побрякушки, как
Макар любовнице. Он не пытался купить меня. Он подарил мне то, что касалось
самой сути моей души — моего врачебного дара.
И в этот момент в моих глазах, против моей воли, промелькнула тень. Тень той
страшной тайны, которую я узнала у приоткрытой двери его мастерской.
«Кто ты, Давид? Простой сосед, вырезавший с моим сыном шкатулку? Или всемогущий
олигарх Светлов, купивший наше село?»
Этот немой вопрос, эта внезапная настороженность и легкий холодок во взгляде не
укрылись от Давида.
Он был слишком умен и проницателен.
Я увидела, как дрогнули его брови, как мгновенно напряглись его плечи. Улыбка на
его лице застыла. Он поймал мой сложный, полный затаенной боли и сомнений взгляд
и всё понял.
Между нами, сквозь смех гостей, треск свечей и звон бокалов, протянулась тонкая,
натянутая как струна нить безмолвного понимания.
Давид понял: я знаю. Тайна больше не принадлежит ему одному. Маски сорваны, и
пришло время для самого главного, самого тяжелого разговора в нашей жизни.
Разговора, который решит всё.
(от лица Давида)
Около девяти вечера праздник подошел к концу. Баба Агафья, укутавшись в свой теплый бордовый платок, ласково расцеловала Лизу
в обе щеки, перекрестила спящих в дальней комнате детей и пошла к калитке,
опираясь на суковатую палочку. Федор Маркин крепко пожал мне руку своим железным
хватом, посмотрел мне прямо в глаза долгим, понимающим мужским взглядом и
негромко бросил:
— Береги ее, Давид. Второй такой женщины на белом свете нет.
— Знаю, Федор. Сберегу, — ответил я, чувствуя, как внутри сжимается тугая
пружина тревоги.
Когда за гостями закрылась дверь, в избе воцарилась уютная, сонная тишина. Вера,
утомленная праздником и впечатлениями, сладко спала на своей кровати, обнимая
плюшевого медведя, а Антон тихо посапывал за фанерной перегородкой.
