Я выпрямилась во весь рост, расправила плечи и произнесла слова, которые
окончательно подвели черту под моим прошлым:
— Прощай, мое горе луковое. Своего счастья и своих детей я тебе больше не
доверю. А теперь поднимайся со снега и убирайся с моего двора. И если ты еще
хоть раз посмеешь приблизиться к моим детям или появиться на этой улице — я сама
вызову полицию. Пошел вон.
Макар смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах умерла последняя надежда. Он
понял, что эта дверь закрыта навсегда. Что перед ним стоит женщина, которую он
больше никогда не сможет сломать, запугать или разжалобить.
Он тяжело, неуклюже поднялся с колен, отряхивая мокрый снег с брюк. Его лицо
перекосило от бессильной, ядовитой злобы поверженного ничтожества.
— Гордячка… — прохрипел он, пятясь назад к калитке. — Будь ты проклята со своим
олигархом… Вы еще пожалеете! Все пожалеете!
Он споткнулся о сугроб, вывалился за калитку и, шатаясь, побрел по темной
деревенской улице, растворяясь в морозном декабрьском тумане.
Во дворе снова воцарилась тишина.
Только яркие зимние звезды сияли над головой, да пар от нашего дыхания
поднимался к небу.
Я стояла на ступеньках крыльца, чувствуя, как с моей души с грохотом упал
последний, самый тяжелый камень. Прошлое ушло навсегда.
Я медленно повернулась к Давиду.
Он стоял на верхней площадке крыльца, глядя на меня своими глубокими, серыми
глазами. В его взгляде было столько восхищения, столько преклонения перед моей
силой и столько затаенного страха за наше будущее, что у меня перехватило
дыхание.
Я посмотрела ему прямо в глаза — спокойно, открыто, с полным осознанием своего
человеческого и женского достоинства:
— А теперь, Давид Игоревич… — негромко, но твердо произнесла я. — Пойдемте в
дом. Нам пора поговорить начистоту. Без штормовок и масок.
Мы вошли в дом. Я задвинула тяжелый железный засов, отрезая нас от ночного
морозного безумия, от призраков прошлого и от жалких криков бывшего мужа.
В избе было тихо, тепло и пахло праздником. На столе мерцала единственная
восковая свеча, печь отдавала комнатам мягкий, убаюкивающий жар, а в дальней
комнате по-прежнему мирно спали дети. Они ничего не слышали. Их сон был защищен
надежными бревенчатыми стенами и нашей любовью.
Давид молча помог мне снять пальто. Его движения были бережными, но пальцы
заметно подрагивали. Он снял свою куртку, оставшись в темно-зеленом шерстяном
джемпере, и замер посреди кухни.
Высокий, широкоплечий, невероятно красивый мужчина, привыкший управлять
огромными корпорациями и миллионными потоками, сейчас стоял передо мной с
опущенной головой, как провинившийся мальчишка, ожидающий сурового приговора. В
его серых глазах плескалась такая острая, обнаженная тревога, что у меня щемило
сердце.
Я подошла к плите, сняла с подставки пузатый глиняный чайник, бросила в чашки
щепотку сушеной мяты, душицы и сушеных ягод малины, залила кипятком.
— Садись за стол, Давид, — мой голос прозвучал мягко, но в нем была спокойная,
непреклонная сила. — Пей чай. И рассказывай. Всё. С самого начала.
Давид медленно опустился на деревянный стул напротив меня. Обхватил горячую
глиняную чашку своими большими, загрубевшими ладонями, уставившись в пар,
поднимающийся над травами.
Он молчал несколько секунд, собираясь с мыслями, а затем заговорил. Его голос —
низкий, бархатный, хрипловатый от волнения — заполнил тишину кухни:
