В его голосе прозвучала такая отчаянная, обнаженная искренность, что у меня
перехватило дыхание:
— Я скрывал правду, потому что панически боялся тебя потерять. Я видел твою
гордость. Знал, как тяжело ты переживала предательство Макара, как боялась снова
оказаться зависимой от чужих денег. Я боялся, что если приду к тебе в дорогом
костюме и выложу свои миллиарды — ты решишь, что я пытаюсь купить твое
расположение. Что я просто богатый барин, решивший развлечься в деревне. Я
хотел, чтобы ты увидела во мне мужчину. Настоящего. Того, кто готов закрыть тебя
собой от любой беды.
Давид замолчал, глядя на меня со страхом и надеждой.
Я смотрела на него сквозь пелену теплых, очищающих слез.
Мое сердце, долгое время сжатое тисками обиды и подозрительности, медленно, с
глубоким вздохом облегчения раскрывалось навстречу этому человеку.
Я вспомнила, как он стоял под ледяным дождем на моей крыше, спасая нас от
обрушения. Как он часами терпеливо учил Антона работать с деревом, возвращая
мальчику веру в отца. Как он принес мне темно-бордовую розу сквозь метель,
спрятав ее под шарфом. Как он встал стеной между мной и обезумевшим Макаром.
Разве можно сыграть такую заботу? Разве можно купить за деньги этот трепетный,
любящий взгляд?
Миллиарды Давида Светлова не имели никакого значения. Потому что под дорогими
часами и громким именем жил тот самый человек, который отогрел мою замерзшую
душу своей простой, чистой, несокрушимой любовью.
Я медленно повернула ладонь и крепко, до боли переплела свои пальцы с его
пальцами.
— Человек, который под дождем лезет на чердак, чтобы спасти чужих детей, не
может быть притворщиком, Давид, — тихо, но с глубокой уверенностью произнесла я.
— Я не держу на тебя зла за твою тайну. Мы оба были ранены. И оба искали
спасения от лжи. Ты нашел его во мне, а я — в тебе.
Давид шумно, прерывисто выдохнул. На его лице промелькнуло такое колоссальное,
ошеломляющее облегчение, словно с его груди упала многотонная плита. Он поднес
мою ладонь к своим губам и долго, благоговейно целовал мои пальцы, прижимая их к
своей щеке.
Затем он выпрямился, опустил руку во внутренний карман своего джемпера и достал
тяжелую, темно-синюю папку из натуральной кожи с золотым тиснением герба
холдинга «Светлов Групп».
Он аккуратно положил ее на деревянный стол передо мной и раскрыл.
На плотной гербовой бумаге лежал официальный юридический документ:
«Решением Совета директоров холдинга "Светлов Групп", на должность Генерального
директора и Главного врача Международного бальнеологического реабилитационного
центра "Светлый путь" назначается Калинина Елизавета Дмитриевна с правом
решающего голоса и наделением 25% доли уставного капитала предприятия».
Я ошеломленно подняла глаза на Давида.
Он смотрел на меня с нескрываемой гордостью и бесконечной любовью:
— Это твое, Лиза. Не потому, что ты женщина, которую я люблю больше жизни. А
потому, что ты — лучший врач, которого я встречал за все свои двадцать пять лет
в медицине. Твой ум, твой талант и твои авторские фитотерапевтические методики
станут основой этой клиники. Я строю этот центр для людей, но его душой и
сердцем будешь ты. Возглавь его со мной, Лизавета. Будь моей опорой. Моим
главным врачом. И моей судьбой.
Первые числа января накрыли Красный Яр хрустальной, звенящей морозной тишиной.
Солнце всходило над сосновым бором огромным алым шаром, рассыпая по сугробам
миллионы золотых и рубиновых искр.
