Онлайн книга «Бродский, Басманова, третий»
|
— Нет, — сказала Марина. Но вспомнился маленький радиоприемник Иосифа, который все стоял на полке, и который по приезду из Москвы тот демонстративно не забирал. Вот и пригодился: — А впрочем, найду… — Ну тогда пока. Скорее — прощайте. Сумрачно поведя глазами — налево, затем направо, словно проверяя, нет ли слежки. Плавно, элегантно выскользнула из подворотни. Через минуту, однако, вернулась — нервным, спешным шагом. — Вы, верно, думали, бить вас буду? Марина почти благодарно замотала головой, мол, ну что вы, нет! — Думали. А за что бить-то? За то, что освободили поэта от себя? — Рыжая сделала многозначительную паузу. — Да тут, скорее, я бы даже поблагодарила… — И разъярившись: — А еще более — того, кто убил бы вас, гадюку: вот уж кого я бы поблагодарила. И от души… Девушка презрительно окинула Марину взглядом, как бы прикидывая — а может все-таки ударить? И гордо покинула подворотню, уже без боязни, чуть ли не печатая шаг — а вот плевать на возможную слежку! Марина постояла с минуту, унимая колотившееся сердце. Нет, не ради «голосов» остановила ее эта оторва. А чтобы высказать в лицо… Медленно вышла из подворотни. Как же это унизительно — выслушивать от незнакомых; уж лучше бы побили. Невольно оглянулась на каменную голову льва: тот делано смотрел в сторону. Так смотрит мужчина, ставший свидетелем нападения — но не вставший на защиту женщины. Поздним вечером включила приемник, смотрела на него в терпеливом, задумчивом ожидании. Сценка из кафе с веселящимися молодыми людьми снова возникла в памяти. Люди, знавшие Бродского, Бобышева, ее саму — это пусть. Пусть говорят, им можно. В конце концов, они не просто свидетели, а почти участники драмы. Им, знающим историю лишь с одной стороны, и судить-то не дано объективно. А значит, простительны в какой-то мере их слова — пусть и неправедные. Но как могут обвинять люди, совсем их не знавшие? Питающиеся кухонными слухами, смакующие темные подробности чужой жизни? Передающие друг другу — иногда до нее доносили — россказни о неких роковых словах (не говорила она такого, не говорила!) Вещающие о тех самых сгоревших занавесках, мол, чуть ли не хотела спалить дом (какая чушь!) Жестокое, глумливое судилище, сбрасывающее участников любовной трагедии в одну выгребную яму… Шуршал монотонно динамик, далекие радиоголоса с трудом пробивались сквозь завесу «глушилок». Мог ли знать Иосиф, когда всучил ей приемник, что уже скоро в его нагретых электричеством внутренностях прозвучит его имя? Что уверенно оно всплывет на далекой зарубежной волне, и покачиваясь, величаво поплывет по стране, тайно просачиваясь в квартиры? Вряд ли. Если бы не рыжая оторва, и не узнала бы о передаче. И зачем ее известили? Чтобы изменница поняла, что натворила, осознала масштаб падения? Вздохнув, ровно в одиннадцать, Марина добавила звук, подкрутила метку на светящейся желтой шкале. Выпрямила осанку, руки легли на колени, привычно ища спасительный блокнотик — не найдя его, успокоились. Комнату наполнял тяжелый, равномерный шум «глушилки» — частоту радиостанции советская власть пыталась забить, транслируя шумы, — сквозь который загалдели возбужденно едва слышимые мужские голоса. Жадно вслушивалась — Бродский, неправедный суд, преследование поэта, преступный коммунистический режим. И хотя о ней, разумеется, ни слова — все же казалось, что негласное осуждение ее поступка сочится даже сквозь этот хрипящий динамик. |