(ровным, ясным почерком:)
Кто-то из мудрецов изрек: жизнь — это не то, что было пережито. А то, что ты об этом помнишь и то, как ты об этом рассказываешь. Моей жизнью после твоего отъезда в каком-то смысле стало это послание; письмо, которое я не отправлю никогда; письмо, которого ты не прочтешь.
Я не вполне понимаю, не отдаю себе отчета, почему же я тогда продолжаю его писать. Но помню, отчетливо помню, как завязалась первая его строчка, как жадно приникли к бумаге слова; и вот я пишу, пишу сквозь годы, и понимаю, уже понимаю, что не могу остановиться.
Но какое-то осознание, почему я его пишу, все же есть. Знаешь, порой ты задавал мне в почте — в той сухой, почти официальной переписке, что мы вели — вопросы, настырные, каверзные, злые. Все о Мите, о тех временах, а я и не смела тебе там ответить. Но отвечала — сюда: в мой полудневник, полуписьмо, полусон. Записки, которые я пишу порой в исступлении, комкая слова, небрежно; до которых я добираюсь только тогда, когда нужно сказать тебе что-то действительно важное; то, чего не смогла сказать давным-давно, да и теперь не смею. Знаешь, порой слово больно произнести вслух, но его можно доверить бумаге; я и пишу-то это письмо лишь потому, что уверилась окончательно — ему никогда не попасть тебе в руки.
(Финальные строки:)
А теперь послушай меня внимательно, это важно. Вот что я сейчас понимаю, вот как вижу теперь, спустя многие годы. Ты родился в купели, наполненной болью — и, вынутый из нее, задыхался, как рыба.
Я хорошо это чувствовала — еще в тот самый первый год нашего сосуществования, в те дни безудержного счастья. Ах, какой же звонкой казалась мне, глупой, жизнь впереди… Но, как и перед всякой девушкой, впервые начинающей жить с мужчиной, передо мной встал один непростой вопрос. Дать ли тебе то, о чем мечтал ты? Или же то, что мечтала дать тебе я?
Тогда-то, в первые дни и месяцы, я, растерянная девица, и не знала, как быть. Но со временем, со временем эти вопросы отпали сами собой.
Конечно же, ты ненавидел эту боль — но она уже стала твоей сущностью, той вечной рубашкой, к которой ты привык и без которой не мог уже обходиться. Кто-то рожден для счастья, ты же для боли — но вряд ли ты был ее жертвой. Скорее, ты был ее королем, ее предводителем, ее первым поэтом. Скажу больше — не я, а боль была твоей истинной музой. И я не знаю, кто и кого выбрал изначально — ты ее или она тебя. И если поначалу, как всякая влюбленная дура, я желала тебе лишь счастья, и, ревнивица, хотела навсегда избавить тебя от всяких остатков боли, то потом поняла: тебе нужно было совсем другое.
Нет, вовсе не мое копеечное счастье, как грезилось когда-то.
А совсем, совсем другое: тебе нужна была эта вот твоя боль.
И более того. Эта боль должна бы быть настоящей, дикой, адской; это должна быть боль, которой ты еще не испытывал прежде и которую невозможно испытать понарошку. Боль, о которой нельзя было договориться, но которую кто-то должен был в твоей жизни исполнить. Тебе было это нужно — чтобы жить. Тебе это было нужно, чтобы дышать — в спертом воздухе страны, которую ты любил до спазмов ненависти. Тебе было это нужно, наконец — чтобы писать.
О, как же мне непросто было смириться с этой соперницей! Непросто. Вначале мне предстояло принять сам факт, у что она у меня есть — невидимая, могущественная, вечная. Потом как-то само собой пришло понимание, что я должна буду уступить ей свое место со всеми своими мещанскими представлениями о счастье: дом, семья, уютный быт. А потом поняла, что и этого будет мало. Как-то вдруг мне открылось, что мой долг — самой привести ее к тебе за руку; в каком-то смысле, мне предстояло заботливо уложить ее в твое ложе.
Конечно, это было непросто.
Конечно, я отрывала тебя от себя — с болью, со своей собственной болью. Отрывала понемногу, день за днем, с мясом, с кровью, слезами. Ты был всем для меня; и я должна, должна была в ответ дать тебе все, все что могу: даже если под этим «могу» сокрыто что-то немыслимое.
На днях смотрела передачу Дроздова, что-то там про новозеландских орлов, про то, как они учат своих орлят летать, сталкивая пушистые комочки со скалы, в бездну. И знаешь, мне пришлась по нраву эта странная метафора. Чтобы ты воспарил, кто-то должен был столкнуть тебя в пропасть. Тебе нужно было это — только так, в этом стремительном полете в тартарары, ты бы и расправил крылья. Только так ты бы стал писать стихи, которые покорили бы не только зал Техноложки, не только город, в котором жил — но и страну, и весь мир.
Некогда я поняла, прочувствовала это; и более того — осознала, приняла, что мне придется, придется сделать это самой. Ведь только я и смогла бы для тебя это сделать: быть или казаться.
Но, возможно, таков и был замысел моей судьбы. Возможно, с первого дня нашего знакомства возникла та невидимая огненная нить. Нить, что уверенно прочертила путь к забору той сирой дачки, ждавшей своего часа на берегу темного моря. К комнате, в которую я вошла, дрожа. К тому, кто уверенно вошел вслед за мной.
Я должна была это сделать, любимый, должна.
Сделать это для того, чтобы однажды ты оказался там — в сиянии своей славы, в самой выси.
Сделать это для того, чтобы однажды я оказалась здесь — в аравийской своей пустыне, внизу.
Но ты — небо. Далекое, но мое.
А я — чаша. Испитая, но твоя.
Прощай, мой любимый. Прощай и прости.
Твоя навсегда, Мэри.
# # END # #
