Книга Бродский, Басманова, третий, страница 156 – Рамиль Халиков

Пройдя у нее за спиной, не обратив на одинокую женщину, стоявшую у захоронений, ни малейшего внимания, туристическая компания удалилась обратно к пристани.

Постояла, успокаивая себя. Не снимая темных очков, повернулась к Иосифу и мерными, мелкими шагами пошла вперед. Шла, чувствуя, как слабеют колени, как сгущается у лица чужой средиземноморский воздух, как горячий, словно из юности, комок подбирается к горлу. Остановилась в нерешительном отдалении от могилы — в шаге, двух. Оглянулась — нет ли очередных спешащих к могиле пилигримов, но нет, нет, теперь-то они одни. И как когда-то, она дождалась своего часа. Затем — сдвинулась еще ближе. Наконец, встала совсем у края, почти касаясь носками туфель бордюра — обрамляющего своего рода клумбу, в которую превратили его погребение. Он здесь, под ее стопами — близок, безмолвен, в земле.

Нет, не он, а что-то другое, темное, безъязыкое — но все же, все же.

Ну, здравствуй, Ося. Здравствуй.

Подошла вдруг откуда-то кошечка, белая — белее мраморного надгробия — чистенькая, с ясным знанием в глазах, которое бывает только у котов, и никогда — у людей. Мурлыкнула, ткнувшись в лодыжку, заурчала, словно встретила наконец долгожданного гостя, а затем так же быстро и деловито удалилась. Марина стояла окаменевшая, чувствуя в глазах горечь, готовую излиться влагой, — темные очки оказались кстати. Нервно вздернула руку с платком, мелко моргая, приподняла лицо к небу — тут же над головой возникла с шумом пара белоснежных голубей: словно небесное полотно вспороли белым ножичком. Они пролетели, будто спеша донести кому-то свою голубиную почту. Пролетели, будто напоминая о вещи, которую не решалась принять; о чем не хотелось даже думать, все откладывала напоследок.

Но пора, пора.

Криво улыбаясь, сняла темные очки, и достала из сумки конверт — просто старый конверт, набитый ворохом исписанных бумаг. Это был древний, из прежних времен, пакет — и даже с марки улыбается Гагарин. Привычным движением вынула из него несколько легких разномастных листков, связанных между собой только почерком — да и тот менялся со временем. Это тайное послание ему-себе писалось с момента отъезда Бродского, писалось урывками, порой на каких-то случайных клочках бумаги.

Вот только можно ли назвать это письмом — десяток разнокалиберных листков; послание, составленное словно бы из разных лоскутков, из фраз, написанных в разные годы; из слов, подстраивающихся под меняющийся с возрастом почерк. Марина снова в них жадно вчиталась, хотя каждую букву знала наизусть, вчиталась в последний раз — все ли здесь верно, правильно?

Это от Норки, навестившей Бродского годом ранее, она узнала, что при могиле Иосифа организовано что-то вроде «собственного отделения связи». Прямо у изголовья установлен почтовый ящик, принимающий для поэта корреспонденцию со всего света — письма, стихи. Тогда-то и возникла у Марины мысль, показавшаяся поначалу сомнительной. Что письмо, которое должна была отдать Бродскому при отъезде, да так и не смогла, письмо, которое даже было сожгла, а потом вновь принялась писать, она могла бы опустить в этот ящик. В конце концов, когда доверяешь слово бумаге, одновременно возникает и ответственность перед написанным: все изложенное должно обрести адресата. И этот адресат — он там, на острове Сан-Микеле. Простая мысль крепла со временем, понемногу принимала зримые очертания, и стала, собственно, последним веским аргументом в пользу принятого решения: должна к нему съездить.