Книга Бродский, Басманова, третий, страница 137 – Рамиль Халиков

С Ахматовой больше не виделись. На похороны поэтессы Иосиф ездил один, запомнился эпизод по возвращении. Казалось, им владела не скорбь, но растерянность, словно и не осознавал до конца. И тогда Марина сказала, просто поддержать:

— Что ж, земля пухом!

Задумавшись, Ося веско изрек:

— Знаешь ли ты, что у римлян эта фраза несла ровно обратный смысл? И что ею, скорее, проклинали усопших?

И зачем-то принялся объяснять: что-то там о диких собаках, без труда разрывающих легкие земли. По этой причине в последних хоронили лишь плебеев да рабов. Бренные кости патриция же находили упокоение в почвах исключительно жестких, каменистых. Внутренне улыбнулась, кивнула, но свое пожелание не отозвала. Что ж, пусть будет так, думала про себя. Пусть будет так!

2.

В недолгую пору совместного проживания Бродский много писал — и еще больше курил. После Норенской стал курить особенно часто, по-прежнему делая это с некоторой картинностью — впустив в себя дым, он будто забывал его выпустить; замирал с выражением благости на лице. Пауза затягивалась, да так, что замирала вместе с ним и Марина. Легко, даже не закашлявшись, Иосиф испускал, наконец, из себя белое облачко — выдыхала следом и она. Сигареты он распробовал еще в отрочестве, «чуть ли не ребенком, Марина. Каково?» И теперь, покинув родовое гнездо, Иосиф будто бы ощущал потребность заново перебрать дни детства, юности, учебы. Взглянуть на прежнее со стороны или, точнее, с высоты своих не особо-то и прожитых лет. Вспоминал былое со страстью, переживая все заново:

— Нет, ты представь — я был не просто второгодником, но второгодником в семье евреев! Тупой болван, не могущий решить простейшего уравнения по математике. Родственники маман, Вольперты, нещадно клевали меня все детство… Ставили в пример двоюродных братьев, — редкостные идиоты, скажу тебе, но все, как на подбор, отличники. Когда меня оставили на второй год, кто-то из них получил похвальную грамоту — за отличную учебу, конечно же. Мы были в гостях. Бумажка висела на видном месте, чуть ли в не рамочке, в пошлой такой, из желтого дерева, в нее назидательно тыкали пальцем. Мать, понятно, страдала. Она не понимала, за что ей такое наказание.

— А что отец?

— Тот просто ожесточенно лупил ремнем за любую провинность. Но знаешь, в каком-то смысле, я даже ему благодарен.

На немой вопрос Иосиф откликнулся язвительной улыбкой:

— Да, благодарен. За то, что мой папа был своего рода одиноким евреем: родня его проживала вне города. Я сыт был по горло Вольпертами, издевательств со стороны еще одной кодлы из ближних мне было б не выдержать.

Тронула его за руку. Мягко улыбнулась, словно предлагая на этом закончить:

— Что ж, в семье не без урода?

Он только взвился:

— О, если б я был тем самым уродом! Так нет, я был истинным чудовищем, без малейшего проблеска благостной еврейской надежды. Полагаю, твой покорный слуга являлся в те дни единственным евреем-второгодником Союза. С тех пор ненавижу учебу! Мир, состоящий из священных зубрил, склонившихся надо мной в красных пионерских галстуках — вот он, кошмар моего детства.

В очередной раз затянулся дымом — и в глазах будто повисла пелена неопределенности. Выдохнув, веско добавил, будто все сказанное прежде было лишь преамбулой к финальному суждению: