Книга Бродский, Басманова, третий, страница 15 – Рамиль Халиков

Иосиф сумел раздобыть полбутылки вина, закуски — в тарелочке с синим якорем.

— Такая же есть и у нас, — сказал Иосиф. — Как без кошки в доме у моряка?

— Кошки?

— На морском жаргоне это еще и якорь.

— И кто же у вас от морской стихии?

— Отец, отец…

Чокнулись за Новый год, поэт закурил, вдохновенно запрокидывая голову. Заговорили — он вещал торопливо, взахлеб, пытаясь перебить набирающий силу молодежный гвалт. Еда быстро закончилась, потчевали друг друга познаниями — чуть во хмелю, она просвещала Иосифа о сложностях рисунка. «Взять тень — она так зависима от света! Мы пишем даже не тень, Иосиф. Мы, по сути, отмечаем недостаток света». Отвечал уверенными, чуть пространными рассуждениями о поэзии, снова прозвучали имя Цветаевой, Баратынского — с легкой небрежностью произносил его через «о» — а следом и Слуцкого: «Борух велик! Из современных ценю его больше всех». Будучи оригинальными, мысли собеседника показались Марине, впрочем, словно бы не по статусу. Будто великоваты, как пиджак не по росту — ну не может зеленый, безродный поэт рассуждать о поэзии, как маститый…

И вот еще странное ощущение — стрелки уверенно убежали в ночь, а она совсем не отмечала времени, не искала часов.

В квартире меж тем нарастал гомон, народу будто прибавилось, становилось тесно — но было чувство, словно остались вдвоем. Само его присутствие как бы выключало внешний свет — отметила сразу, с первых минут. Почувствовала это остро, с влечением к нему; будто сдвигается вбок остальной мир, сереет его яркая картинка, и они остаются с краю той ойкумены — но вдвоем, вдвоем.

Снова подошел и о чем-то спросил Борис, ох, неугомонный — Марина не сразу и поняла. Ответила с показной холодностью. С равнодушием — своему еще недавно мужчине. Любимо-нелюбимому Борьке, к кому и пришла, собственно, в этот вечер. Ответила так человеку, жившему надеждами, что когда-нибудь, войдя в эти двери, она останется навсегда. А после снова повернулась к Бродскому — с показной теплотой, чутко заглядывая в глаза. И, конечно же, со стороны это выглядело бесцеремонно — да попросту дико.

Ей все равно было, как это выглядит.

Борис постоял несколько секунд, оглушенный переменой в любимой. Переменой, дошедшей до него во всей полноте только сейчас. И тихо вышел из круга их разговора — Марина даже упустила момент, когда это произошло.

Время, когда следовало уйти из гостей, она почувствовала одномоментно, остро — будто прошелся по коже прохладной волной ветерок. Будто легла на плечи, придавила свинцовая шаль: Марина ощутила усталость, взметнулась в груди тревога. Это было как сигнал — и лучше бы прислушалась, ушла. Бродский, оживленный после вина, вызвался прочитать «стишок»: как он выразился, «набросал под Рождество». И ведь остановила его — не сейчас. Нужно было уходить, уходить, не доводить до той точки скандальной: не успела.

Тищенко явился к ним снова, теперь уже в подпитии, причем в изрядном. И не один, а в окружении друзей, смотрел на нее пьяно — почти прощая, почти влюблено, почти готовый все забыть.

— Марина, я люблю тебя, — сказал чуть треснувшим голосом, при всех, и тоненько охнула за спинами гостей какая-то девица. — Марина, я… Я хочу быть с тобой всегда.

После, осмысливая эпизод, поняла: кажется, Борису было важно сказать публично. И то, что восстала против их любви, порывалась уйти, только придало ему сил. Должно быть, решил, что должен действовать по-мужски, прорваться резко, преодолевая ее сопротивление — к новой главе их жизни, к новому статусу отношений.