Онлайн книга «Бродский, Басманова, третий»
|
— Я люблю вас, Владимир Васильевич, и вы это знаете, — повторила она сокрушенно, отведя взгляд. — Знаете. Знаете. Знали все это время… Затем сказала: — И вы ко мне неравнодушны. Я ведь вижу, чувствую, понимаю… И он уже хотел что-то ответить, но она, будто испугавшись, перебила: — Владимир Васильевич, я отчетливо осознаю всю странность поступка, но решила, пришла сказать, что отныне вам вверяю свою судьбу… Знаю, вы чистый, светлый, ясный человек, но вы и небо, огромное, всепоглощающее. А ведь у каждой выси есть своя бездна… И как бы странно ни звучало, но я хочу, готова ею стать. Я готова быть вашей сладостной тайной и бездной одновременно, заглядывая в которую вы будете и ликовать, и ужасаться. Готова на позор отчуждения, на забвение, я готова отречься от самой себя — во имя вас. Как вода, утеку в песок. Или же сгину в пламени… Чтобы вы ни выбрали для меня — приму как должное, с благодарностью. Марина умолкла. Поначалу красный, потерянный, Стерлигов вздохнул, и она ясно ощутила в нем перемену, змейку гневливости. — Что же вы… — начал он, как будто выбирая слова. — Вы — талантливейший художник! А ведете себя… Предлагаетесь чуть ли не в любовницы! Марину повело — но только изнутри, лицо же не выразило почти ничего. — В вас есть сила! — вскричал Стерлигов. — Великая, женская, в чем-то необузданная, первозданная! Она колышется, живет где-то глубоко внутри, под этим вашим спокойствием, под вечной скрытностью… Она волнуется, эта сила, как волнуется великое озеро под толстой коркой льда. Я чувствую ее. Но и вы почувствуйте себя, свою силу! Берите ее, пользуйтесь! А эти слова, что вы произнесли, эти любовные намерения… Они — не ваши! Они от какой-то растерянной, запутавшейся девицы, забредшей ко мне поутру… И мир уже полетел в тартарары, но она сделала еще попытку спастись, сглотнула сухо: — Нет. Вы правы, правы, отчасти… но нет. Я поняла. Давно уже поняла. Я не мыслю себя самостоятельно. Вот вы говорите, во мне есть сила. Да, я чувствую в себе эту силу, и, кажется, немалую — но понимаю одновременно, что она не моя… Не для меня она предназначена, а для кого-то другого! И никого иного в этом качестве, кроме как вас, я не вижу. Возьмите меня к себе, Владимир Васильевич. Ведь не требую ничего. Молю лишь о праве быть вашей тенью — неслышной, невидимой для других; готова стать хоть игрушкой. Для себя же хочу лишь права видеть вас единственным смыслом жизни! — Но это невозможно! Я ваш мастер! Я женат, наконец! — А разве не вы учили, — сказала почти с мукой, — белое рисовать черным? Ведь это ваши слова. Не вы ли говорили — из кривой линии да выйдет прямая, ведущая к свету? Что есть две чаши небесные, но прямая линия — линия правды — их разделяет… И лишь кривая — линия кривды — соединяет их вместе? И промелькнул перед нею образ: чаша, поднимающаяся в небеса, и чаша, опрокидывающаяся в бездну. Мастер, кажется, рассердился — его учили собственным учением. — Что же вы мне предлагаете? Нам предлагаете? Создать новую жизнь, о которой будем знаем лишь вы да я? Так? Что-то прекрасное, терпкое — но вместе с тем фальшивое? Предлагаете жить этой фальшью, дышать, упиваться? Остановил речь, молчал с прокурорской укоризною, молчал, будто требуя, чтобы на него посмотрела. Но она не могла смотреть — лишь чувствовала тяжелый взгляд. Интонации его смягчились: |