Книга Бродский, Басманова, третий, страница 90 – Рамиль Халиков

— И я боюсь, Ося. И твои друзья. Именно поэтому тебе и нужна работа!

— Но, видишь ли, — с некоторой желчью сказал он, — я опасаюсь иного. Совсем не того, о чем тревожитесь все вы!

Ответил с ноткой высокомерия, не просто отчеркнув язвительной интонацией слово «все», но и ее саму причислив к некоему безликому множеству. Взглянула ему в лицо — то ли с тревогой, то ли с обидой.

— Я боюсь не столько за себя, — сказал вполголоса, — сколько за то, что есть, что существует, бьется во мне, растет. И я боюсь, знаешь ли, все это потерять…

Произнес с каким-то мучительным выражением на лице, словно вел какую-то важную мысль, не до конца ясную, по всей видимости, даже для него самого. Мысль, которая заводила в тупик.

— Поясни?

Некоторое время молчал, шел, вскидывая голову к фонарям, затаенно обгладывая думу.

— Не знаю, Мэри, сможешь ли ты понять, сможет ли кто вообще… Объяснить трудно — и самому диковато от этих тем, — речь была неуверенной, будто он все еще находился в поиске верных слов. — Боюсь, что-то из области метафизики… До этого мы с тобой скользили по вершкам, обсуждали практические моменты бытия, а здесь что-то совсем глубинное. Смотришь туда, как в пропасть, — и не по себе.

— И все же?

Быстро, по косой, на нее взглянув, он сказал:

— Не люблю я прежних стихов… Тех, что ваял в мутную юность — ты их читала, и можешь судить… Так вот, — сделав паузу, он словно выдохнул, — не кажется ли тебе, что еще недавно, какие-то год-два до встречи с тобой, я был довольно посредственным стихоплетом?

Хотела возразить, он прервал:

— И это правда, не спорь! Стихоплетом, который в какой-то момент расправил вдруг крылья, стал писать почти гениально — и последнее ведь тоже сложно отрицать…

— Но, возможно, это стало результатом развития? Твоего труда?

— Нет, Мэри, нет! — он почти закричал: — Этот стихоплет видел перед собой спины друзей, писавших куда ярче… Друзей, которым он так отчаянно завидовал, которым пытался подражать… И вдруг — я обогнал их, словно стоячих, и они остались далеко позади. А со мной это дивное чувство, что больше некому завидовать — но все они, хотя бы втайне, завидуют теперь мне… Это произошло за год, за два! Словно огненная черта пролегла между мной нынешним и вчерашним. Если откровенно, сейчас я не могу даже смотреть на свои ранние опыты.

Сказала с добродушной иронией:

— Должно быть, Ося, ты продал душу дьяволу!

На его губах возник и тут же погас смешок:

— Почти, Мэри, почти… Не дьяволу, но, скорее, Эвтерпе. И не продал, а, наверное, купил. Да, купил, оплатив свой талант страданиями… Хотя купил — словечко мерзкое и не совсем подходит к ситуации. Ты ведь помнишь Гитовича, того славного пропойцу из Комарово, да? — Лицо блеснуло ясной, мгновенной улыбкой воспоминания. — Он еще как-то по пьяни назвал меня «ахматовским холуем», хотя я всего-то принес старухе ведро воды… Деметр, небось, даже обиделся, что обозвали не его — для него это стало бы похвалой.

— Гитовича твоего помню. Не припоминаю, чтобы ругались.

— А мы и не ругались. Есть люди, что лебезят предо мной, а мне от них мерзко. А кто-то другой — матом кроет, но вызывает интерес. Гитович — из последних, прелюбопытнейший был персонаж…

— Так что Гитович?

— Как-то, под водочку с селедочкой, он просто сразил меня спичем об индийских йогах, которые путем самоотречения идут к Богу. Сидит такой индус в темной пещерке, тело высушено как вобла, но чем больше в нем воблы, тем ближе он к свету… И особенно запомнилась его мысль: встать на этот путь трудно, но если удалось, то тебе помогают! Ведут какие-то высшие силы… Среди своих друзей я что-то вроде того йога. Только Бог мой иных стихий — поэзия. Подсознательно об этой истине я догадывался давно, шел к ней инстинктивно, не вполне осознавая свои действия — не йог, но поэт, не к богу, но к поэзии. А лишь с недавних пор меня стало просто накрывать этим осознанием. Я стал отчетливо понимать, с каждым днем все яснее и яснее, что, если хочешь дойти до вершины, ты должен быть предан своему делу до полного, абсолютного самоотречения. Что великая поэзия — это дорога, которая не знает компромиссов, а ведь в компромиссах мы все только и упражняемся. В каком-то смысле, это должно быть полное самоотречение во имя самого пути. И если тебе удалось, если тебя оценили — а высшие силы проверят тебя на этой тропе, и проверят не раз, — то волна великой поэзии накроет тебя с головой. И даже серый поэт, искупавшись в той священной воде, имеет шанс стать великим.