Книга Развод. Грязными ногами по душе, страница 24 – Данна Леднива

Я иду в спальню. Ложусь на кровать, не раздеваясь, не умываясь, просто ложусь, и я смотрю в потолок, и я думаю, Олег, ты улыбаешься всем, кроме меня, ты жив со всеми, кроме меня, ты настоящий со всеми, кроме меня, и я думаю, почему, почему я не та, почему я не могу быть той, почему я не могу быть живой, почему я не могу быть собой, и я не знаю ответа, я не знаю, и я засыпаю, и мне снится плац, сапоги бьют по асфальту, раз, два, раз, два, молодой Олег идёт во главе роты, он поворачивается, смотрит на меня, улыбается, и я бегу к нему, и я не могу догнать, и я просыпаюсь, и я одна, и я лежу, и я смотрю в потолок, и я думаю, сколько ещё, сколько я ещё продержусь.

Звонок застаёт меня в девять утра, когда я стою у окна кабинета и смотрю на серое ноябрьское небо, из которого вот-вот польётся дождь, и я думаю о Елене, о том, как она сегодня принесёт мне кофе, о том, как она улыбнётся, о том, как я буду улыбаться в ответ, и я думаю об Олеге, о том, что он сегодня на другом объекте, за двести километров от Москвы, и я думаю о Кирилле, о том, что он в школе, что у него алгебра, что он, наверное, опять не выспался, что он, наверное, опять сидел до ночи за компьютером, и я думаю, что надо поговорить с ним, что надо, наконец, поговорить по-человечески, не как начальник с подчинённым, а как мать с сыном, и я не знаю, как это сделать, не знаю, с чего начать, не знаю, какие слова подобрать, и в этот момент звонит телефон.

Не рабочий, личный, и я вижу номер, который не знаю, московский, не мобильный, городской, и я беру трубку, и голос на том конце женский, усталый, равнодушный, голос человека, который за день звонит десяткам таких, как я, и для которого я просто очередное дело, очередная запись в журнале.

— Вы Анна Сергеевна Смирнова?

— Да.

— Я участковый отдела полиции по району Тропарёво-Никулино, ваш сын Кирилл Смирнов находится у нас в отделении, он задержан за драку, прошу вас приехать для разбирательства.

Я стою. Смотрю в окно. Дождь пошёл, капли бьют по стеклу, и мир за стеклом размывается, становится нечётким, как акварель, которую намочили.

— Что случилось?

— Ваш сын ударил другого ученика, разбил ему нос, пострадавший написал заявление, вашему сыну пятнадцать лет, он подлежит административной ответственности, прошу приехать как можно скорее.

— Я буду через сорок минут.

— Хорошо. Ждём.

Я кладу трубку. Стою. Смотрю в окно. Внутри не страх, не паника, что-то другое, что-то похожее на оцепенение, на то чувство, которое бывает, когда ты падаешь с высоты и ещё не ударился, но уже знаешь, что ударишься, и уже не можешь ничего изменить, и просто летишь, и ждёшь удара.

Я беру телефон. Звоню Олегу.

Гудок. Второй. Третий.

— Да.

Голос Олега ровный, деловой, как всегда, как у человека, который на объекте, который занят, которому не до личных звонков.

— Олег, Кирилл в полиции.

Пауза. Короткая, но я слышу её, слышу, как он на том конце провода замирает, как он перестраивается, как он переключается с рабочего режима на что-то другое.

— Что случилось?

— Драка. Разбил кому-то нос. Я еду в отделение.

— В какое?

— Тропарёво-Никулино.

— Я сейчас на объекте, у нас сдача этапа, я не могу.

— Олег, это наш сын.

— Я понимаю. Но я не могу. Там наряд, заказчик, я не могу просто взять и уехать.