Книга Развод. Грязными ногами по душе, страница 63 – Данна Леднива

Звонок приходит в два часа ночи, в среду, через неделю после того, как я сожгла флешку, через неделю после того, как я стёрла диск, через неделю после того, как я сказала вслух в пустой кабинет, что начинаю новую войну, и я лежу в кровати, в своей кровати, в кровати, которая теперь только моя, в которой больше нет Олега, в которой больше нет его дыхания, его храпа, его тепла, и я не сплю, потому что я не могу уснуть, потому что внутри меня что-то изменилось, что-то сдвинулось, что-то перестало быть тем, чем было, и я лежу, и смотрю в потолок, и думаю о том, что будет дальше, что я буду делать, как я буду жить, как я буду строить, и я не знаю, и я боюсь, и я не хочу бояться, и я просто лежу, и смотрю, и думаю, и в этот момент звонит телефон.

Не рабочий, личный, и я вижу номер, и я узнаю его, и я думаю, что это не может быть, что это не он, что это ошибка, что это кто-то другой, но я беру трубку, и я слышу его голос, и я узнаю его, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и он говорит, и голос его невнятный, пьяный, плачущий, голос человека, который потерял контроль, который потерял себя, который потерял всё, и он говорит.

— Анна.

Я молчу. Слушаю. И я думаю, что я должна сказать, что я должна ответить, что я должна спросить, что случилось, что он хочет, почему он звонит, почему сейчас, почему ночью, почему пьяный, почему плачущий, но я не говорю, не отвечаю, не спрашиваю, я просто слушаю, и жду, и думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется.

— Анна, — говорит он снова, и голос его срывается, и я слышу, как он плачет, как он рыдает, как он не может сдержаться, как он не может контролировать, как он не может быть офицером, не может быть майором, не может быть тем, кем он был, тем, кем он хотел быть, тем, кем он притворялся, и я думаю, что это жалко, что это невыносимо, что это то, от чего нельзя оправиться, что это то, что он заслужил, что это то, что он должен пережить, что это то, что он должен принять, и я молчу, и слушаю, и жду.

— Анна, я… я не знаю, — говорит он, и голос его дрожит, и я слышу, как он дышит, как он пытается собраться, как он пытается сказать, как он пытается объяснить, как он пытается найти слова, и я думаю, что это неважно, что любые слова будут лишними, что любые слова будут ложью, что любые слова будут попыткой вернуться, попыткой спасти, попыткой простить, и я думаю, что я не хочу, что я не могу, что я не буду, и я молчу, и слушаю, и жду.

— Я позвоню, если что, — говорит он наконец, и я слышу, как он плачет, как он рыдает, как он не может сдержаться, и я думаю, что это жалко, что это невыносимо, что это то, от чего нельзя оправиться, что это то, что он заслужил, что это то, что он должен пережить, что это то, что он должен принять, и я думаю, что я должна ответить, что я должна сказать, что я должна сделать, и я думаю, что это момент, что это то, что я ждала, что это то, что я готовилась, что это то, что я должна была сделать, и я говорю.

— Не звони.

Я слышу, как он замирает, как он перестаёт дышать, как он не верит, как он не понимает, как он думает, что это шутка, что это ошибка, что это что-то другое, и я продолжаю, и голос мой ровный, спокойный, как у человека, который уже всё решил, как у человека, который уже всё обдумал, как у человека, который живёт в другой реальности, в реальности, которую он не видит, которую он не понимает, которую он не может принять.