Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 154 – Евгений Ключников

“Найди не то, что он прячет. Найди то, что я не успела отдать”.

Сон. Просто сон. Мозг, измученный фотографиями, папками, Рустамом, отцом, угрозами, сложил из всего услышанного образ матери, чтобы дать ей то, чего не могла дать реальность: направление. Так сказала бы любая разумная часть ее самой. Но разумная часть уже несколько дней опаздывала за жизнью. Слишком многое, что казалось совпадением, оказывалось следом. Слишком многое, что казалось бредом, входило в старые документы, закрытые договоры и фотографии. Поэтому Ася не могла просто перевернуться на другой бок и уснуть. Сон был не доказательством, конечно. Но он был вопросом. А вопросов в ее жизни уже стало слишком много, чтобы игнорировать хотя бы один.

Она села на кровати. В комнате было прохладно, и сразу захотелось натянуть на плечи плед. На запястье темнел тонкий синяк — след вчерашней руки, вчерашнего удержания, вчерашнего момента, когда они с Дамиром перестали быть только людьми, которых связали чужие решения. Она провела по нему пальцем и поморщилась. Не от боли. От памяти. Его рука в ее ладони. Его голос в коридоре: “Я найду папку”. Ее собственный голос, наконец произнесший то, что отец сделал с маминым именем.

Ася встала, не включая верхний свет, подошла к двери и приоткрыла ее.

Коридор был пуст. Но снизу, через щель между балясинами лестницы, виднелся слабый желтоватый отсвет. Не из кухни, не из холла. Из той части первого этажа, где находился кабинет Дамира.

Значит, он тоже не спал.

Эта мысль почему-то не удивила. Скорее — подтвердила очевидное. После вчерашнего разговора в коридоре, после Кравцова, после папки, после ее признания о мамино имени, брошенном отцом как грязное слово, Дамир вряд ли мог лечь и уснуть спокойно. Не тот человек. Не та боль. Он пошел туда, где умеет дышать среди документов, угроз и чужой лжи: в кабинет, к папкам, к спискам, к старым следам, которые, возможно, медленно сжимались вокруг двух мертвых — Рустама и Елены Андреевны.

Ася уже взялась за ручку, чтобы выйти, но остановилась.

Нельзя.

Не потому, что он запретил ходить по дому ночью. Не потому, что она боялась увидеть его в уязвимости. Хотя и это тоже. Просто вчера они договорились: не лезть без предупреждения, не подменять доверие внезапными вторжениями, не превращать боль другого в собственный маршрут. Она могла спуститься, постучать, спросить, что происходит. Могла. Но сейчас, на рассвете, после сна о матери, она не была уверена, что идет к нему как союзник, а не как человек, ищущий немедленного ответа. А немедленные ответы в этом доме почти всегда вели к закрытым коридорам.

Она закрыла дверь и вернулась к столу.

Открыла список.

Новая строка легла сама:

“Сон: мама сказала искать не то, что он прячет, а то, что она не успела отдать”.

Она посмотрела на написанное и почувствовала себя глупо. Записывать сон рядом с фактами — странно. Но кто сказал, что все факты приходят сразу с печатями, датами и подписями? Иногда память тоже документ, просто порванный и спрятанный в голове ребенка, который тогда ничего не понял.

К восьми утра дом окончательно проснулся. Тамара Петровна постучала, принесла чай и завтрак, посмотрела на Асю, потом на незаправленную постель, потом на список на столе, который Ася успела закрыть ладонью.