Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 11 – Евгений Ключников

— Предмет с остаточным воздействием, — сказал Саверий. — Возможно, личная привязка. Возможно, предсмертная. Возможно, ловушка на открытие. Без вскрытия точнее не скажу.

— Мне нужна точность.

— Тогда вам нужна Гильдия.

— Мне нужна лавка без лишних ушей.

Саверий медленно повернул голову к Егору.

— Никон.

Егор замер.

— Подойди.

Тело поняло приказ раньше разума и попыталось подняться. Егор заставил себя не спешить. Он встал, чувствуя, как подкашиваются ноги, и подошёл к прилавку.

— Возьмёшь коробку, — сказал Саверий.

Внутри Егора всё сжалось.

— Руками?

— Какая проницательность после удара по голове. Да. Руками. Медленно. Если станет холодно — скажешь. Если услышишь голос — не отвечай. Если увидишь покойную мать — тоже не отвечай, даже если она будет очень убедительна. Если начнёшь синеть, я, возможно, оттолкну коробку щипцами. Возможно.

Равен посмотрел на Никона впервые. В его взгляде не было ни жалости, ни презрения. Только профессиональный интерес, от которого стало ещё хуже.

— Он выдержит?

— Обычно выдерживает достаточно долго, чтобы понять, надо ли платить за похороны, — сказал Саверий. — Никон, не заставляй клиента ждать.

Егор смотрел на коробку.

Вот она, значит, его новая жизнь. Не обучение магии. Не мудрый наставник. Не стартовый подарок. Не окно характеристик, не меч новичка, не таверна с первым квестом. Грязный пол, долговая книга, разбитая губа и приказ взять руками вещь, которую хозяин не хочет трогать щипцами дольше, чем необходимо.

Он мог отказаться.

Эта мысль возникла и умерла почти сразу. Никон Гравер отказался бы? Нет. Прежний Никон, вероятно, даже не поднял бы глаз. Егор мог попробовать. Но что дальше? Удар? Подвал? Выгнать на улицу без денег, имени и понимания мира? Отдать Равену в качестве платы? Он слишком мало знал, чтобы бунтовать красиво. И слишком сильно хотел выжить, чтобы умирать из-за первого приказа.

Но когда он протянул руки, случилось нечто странное.

Не снаружи. Внутри.

Будто где-то за глазами, в глубине черепа, вспыхнула тонкая бледная линия. Не свет даже, а предвестие света. Как курсор на пустом экране. Как дыхание системы перед запуском. Егор замер, не коснувшись коробки. Линия дрогнула. На мгновение ему показалось, что перед взглядом, поверх реальности, пытается сложиться слово — но тут же распалось от боли, усталости или нехватки сил.

Он вздрогнул.

— Что? — резко спросил Саверий.

— Ничего, — сказал Егор.

И взял коробку.

Холод ударил в ладони сразу. Не физический холод дерева, а другой — сухой, внутренний, похожий на прикосновение к чужой могиле в зимнюю ночь. Пальцы онемели. Где-то далеко, будто из-под воды, раздался шорох. Коробка была тяжёлой, гораздо тяжелее, чем должна была быть по размеру. На миг Егору показалось, что внутри лежит не предмет, а чьё-то маленькое, сжавшееся сердце.

Бледная линия перед глазами вспыхнула снова.

Теперь ярче.

Егор перестал слышать лавку. Саверий что-то сказал. Равен шагнул ближе. Но всё это отодвинулось, потому что поверх коробки, поверх собственных дрожащих рук, поверх грязного прилавка проступили символы.

Не буквы Вельмарка. Не русский текст. Не язык лавочной книги.

И всё же он понял их.

Символы мигнули, исказились, словно система не могла ухватить предмет полностью, и сложились в обрывок строки: