Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 125 – Евгений Ключников

Он дописал:

Проверить нельзя без риска. Значит, не проверять одному.

Сказанное на бумаге выглядело разумно.

И именно поэтому он почти сразу нарушил бы это правило, если бы за стеной не кашлянул Саверий.

Старьёвщик вышел из задней комнаты раньше обычного. Он был одет, причёсан и выглядел так, словно не спал вовсе. Лицо серое, глаза сухие, на шее — кожаный шнурок с маленьким костяным ключом. Тот самый, которым он запирал дальнюю полку с реликвиями, куда Никон до сих пор почти не смотрел. Это сразу насторожило.

— Встал, — сказал Саверий.

— Как видите, хозяин.

— Не язви до завтрака. У голодного язвительность хуже, чем почерк после вина.

Он подошёл к прилавку, поставил маленькую лампу и внимательно посмотрел на Никона. Не на лицо даже — на глаза, руки, плечи, посадку головы. Оценивал состояние, как оценивают предмет после ночного хранения: не треснул ли, не потемнел ли, не начал ли протекать.

— Снилось? — спросил он.

Никон замер.

— Что?

— Не делай вид, что вопрос слишком сложный. После зеркал, осколков, смертных следов и зелёного воска людям часто снится дрянь. Или дрянь начинает сниться людьми.

— Имя, — сказал Никон после короткой паузы.

Саверий не удивился.

Это было плохо.

— Твоё?

— Да.

— Голос?

— Не знаю. Скорее… царапина. Не звук.

Грош медленно положил ладонь на прилавок.

— Откуда?

— Не знаю.

— Из сейфа? Из нижнего шкафа? Из полки реликвий? С улицы?

— Если бы я знал, начал бы с этого.

— Не умничай. После ночного зова умничают обычно те, кто уже наполовину ответил.

Никон почувствовал холод в животе.

— Это возможно?

— Всё возможно, если человек достаточно неопытен и слишком горд, чтобы держать внутреннюю дверь закрытой.

— Я ничего не открывал.

Саверий посмотрел на него так, что он сам услышал слабость этой фразы.

— Зеркало вероятной смерти ты тоже открыл не потому, что хотел, а потому что «должен был знать». Иглу украл, потому что «должен был сохранить». Имя Фалька произнёс при Вейсе, потому что «должен был проверить». Никон, ты опасен не тем, что упрям. Упрямые предсказуемы. Ты опасен тем, что каждый раз строишь себе правильную причину сделать неправильное.

Сказать было нечего.

Саверий достал из ящика кружку с горьким настоем и поставил перед ним.

— Пей. Сегодня будем смотреть не вещи. Сегодня будем смотреть тебя.

— Обнадёживает.

— Тебя никто не просил надеяться.

Никон выпил. Настой был крепче обычного, почти обжигающий. В нём чувствовались полынь, сухая мята, что-то смолистое и металлическая горечь, будто в кружке побывала монета. Через несколько минут в голове стало чуть яснее, но кожа на ладони начала холодеть сильнее. Старые следы проступили более отчётливо.

Саверий взял его руку и развернул к свету.

— Много.

— После хламового дня было хуже.

— Не в количестве дело. Смотри.

Он нажал ногтем рядом со следом от иглы. Раньше в этом месте проступала только точка. Теперь вокруг неё появилась тонкая сетка, почти невидимая, как рисунок волокон ткани.

— Это новое, — сказал Саверий.

Никон посмотрел внимательнее и вдруг увидел не кожу, а смысл.

На мгновение перед глазами вспыхнула строка, но не над внешней вещью, а будто над собственной ладонью.

[След контакта: Игла вдовы]

[Остаточное влияние: распознавание скрытого шва усилено]

[Риск: ответная заметность для тканевых свидетелей]