Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 129 – Евгений Ключников

Он почти услышал в голове системное слово.

Уровень.

Вспыхнула строка.

Не над предметом.

Перед глазами.

Прямо в пустоте.

[Чтение: уровень второй]

[Новые доступные параметры: открытый потенциал, пути развития, альтернативные исходы, остаточные влияния на носителе]

[Предупреждение: повышение глубины Чтения увеличивает ответную заметность]

[Некоторые предметы могут инициировать контакт]

Никон перестал дышать.

Строки держались несколько секунд, потом исчезли.

Саверий, видимо, увидел его лицо.

— Что ещё?

— Уровень второй, — сказал Никон.

Грош нахмурился.

— Опять твоё странное слово.

— Не моё. Оно появилось. Чтение: уровень второй. Новые параметры: потенциал, пути развития, альтернативные исходы, остаточные влияния. И предупреждение: повышение глубины увеличивает ответную заметность. Некоторые предметы могут инициировать контакт.

В лавке стало тихо.

Слишком тихо.

Даже улица за дверью будто отодвинулась.

Саверий медленно убрал ленту в трубку, закрыл футляр с иглой, проверил крышку горшочка. Потом сел и долго смотрел на свои руки.

— Сколько было успешных чтений? — спросил он.

— Много.

— Сколько глубоких?

— Кольцо. Сапоги. Медальон. Игла. Зеркало. Осколок Павла. Рукав. Наверное, хватило.

— И очищение.

— Застёжка.

— Первый завершённый цикл. Увидел, понял, сделал, получил результат, получил запись в долг. Возможно, это и стало переходом.

Никон впервые услышал в голосе Саверия не только опыт, но и осторожный интерес исследователя. Не жадность. Не прибыль. Именно интерес. Грош мог ненавидеть Гильдию, презирать храмовых чистильщиков и торговаться с вдовами, но в глубине он оставался человеком ремесла. А ремесленник, увидев новый инструмент в работе, не может не смотреть.

— Вы слышали о таком? — спросил Никон.

— О уровнях? Нет. О людях, у которых дар углублялся после работы с вещами, — да. Слухи. Плохие. Чем глубже человек видел, тем труднее было не смотреть. Чем чаще смотрел, тем больше вещей начинали отвечать. Потом человек либо становился гильдейским секретом, либо храмовым пеплом, либо находкой в канаве.

— Утешительно.

— Я не нанимался тебя утешать.

— Вы меня купили.

— Не для утешения.

Никон поднялся и прошёлся по лавке. Не потому, что хотел, а потому что сидеть стало невозможно. Полки смотрели на него иначе. Или он смотрел на них иначе. Разница уже не была очевидной. Каждая вещь теперь имела не только прошлое и текущую функцию, но и возможность. Медная чашка могла остаться чашкой с пятном или стать сосудом для вытягивания яда. Разбитые часы обещания могли просто тикать на ложь о возвращении, а могли, если правильно восстановить механизм, стать предупреждением о нарушенных клятвах. Осколок последнего лица мог показывать одно предсмертное выражение, а мог, возможно, при соединении с другим зеркальным фрагментом, вытягивать не лицо, а последний выбор. Сапоги висельника могли вести к петле, а могли стать ловушкой для того, кто уже обрёк другого на казнь. В каждой мерзости пряталась не только опасность, но и ремесленная развилка.

Это было опьяняюще.

И страшно.

Потому что теперь хлам действительно перестал быть хламом окончательно. Он стал сырьём. Архивом. Оружием. Картой. И каждый предмет, который раньше просто лежал на полке, теперь словно спрашивал: хочешь узнать, чем я могу стать?