Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 133 – Евгений Ключников

Тишина после него оказалась такой плотной, что Никон услышал собственное дыхание.

Саверий стоял, опираясь рукой о прилавок. Он выглядел старым. Очень старым.

— Завтра, — сказал он хрипло, — лавка закрыта.

Никон не отрывал взгляда от полки.

— Что там?

— То, что не должно было узнать твоё имя.

— Но узнало.

— Да.

— И знает про знак.

— Или знает, как заставить тебя думать, что знает.

— Серый нож. Зелёный воск.

— Достаточно.

— Это связано.

— Я сказал — достаточно.

Никон медленно повернулся к нему.

— Вы знали, что такая вещь у вас в лавке. Знали, что она может говорить. Знали, что она связана со знаками?

— Я знал, что она много лет молчит.

— Пока у меня не появился второй уровень.

Саверий посмотрел на него тяжело.

— Да.

Это «да» изменило всё.

Не окончательно. Не так, чтобы Никон вдруг понял картину целиком. Наоборот — картина стала шире и страшнее. В лавке была запертая реликвия, которую Саверий называл старым долгом. Она молчала годами. А теперь узнала Никона по имени, назвала Читающим, упомянула знак, серый нож и зелёный воск. Значит, его способность не просто усилилась. Она стала ключом, который отпер нечто, до чего он ещё не дорос.

Уровень второй оказался не наградой.

Он оказался колоколом.

И кто-то — или что-то — услышал его звон.

Саверий подошёл к двери, опустил ещё один внутренний засов, потом второй, потом маленький костяной крючок, который Никон раньше видел только утром. Затем взял лампу.

— Спать будешь за прилавком, — сказал он.

— Я после этого, по-вашему, усну?

— Не важно. Главное — не подходить к полке.

— А если снова позовёт?

— Не отвечать.

— А если скажет, как избежать знака?

Саверий посмотрел на него без тени насмешки.

— Тогда особенно не отвечать.

Никон молчал.

За дальней полкой было тихо.

Но теперь эта тишина отличалась от прежней. Раньше он просто не знал, что там. Теперь знал, что там есть нечто, способное произнести его имя. И, как всякое названное зло, оно стало ближе.

Он сел за прилавком. Не лёг. Лечь было невозможно. Достал тайные заметки, хотя рука дрожала, и добавил внизу страницы:

37. Уровень второй делает меня заметным не только людям. Запертая реликвия на дальней полке инициировала контакт. Знает имя. Сказала: “Читающий”. Упомянула знак, серый нож, зелёный воск. Саверий боится.

Он остановился.

Потом дописал:

38. Не отвечать — тоже действие. Но как долго можно выжить, не отвечая тому, что знает твою смерть?

Чернила расплылись немного, потому что пальцы были холодными.

Никон спрятал бумагу и поднял глаза.

Саверий сидел напротив, с другой стороны прилавка, держа на коленях старый короткий нож не для бумаги, а настоящий, широкий, потемневший от времени. Лампа горела между ними. Вещи на полках молчали. Дальняя реликвия не звала.

Но оба знали: это молчание временное.

Где-то за стенами лавки Мёртвая улица темнела под ночным дождём. Где-то по городу двигались люди в серых плащах. Где-то Нелла искала брата, которого пуговица называла не тем именем. Где-то Марена Фольц, возможно, слышала мужа после полуночи. Где-то Ортан Вейс думал, как украсть копии бумаг Павла Ирта. Где-то Райнер Фальк продолжал быть именем, от которого щёлкали вещи.

А в «Костяном Закладе» долговой писарь впервые понял, что его дар не просто растёт.

Он подаёт знак.