Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 135 – Евгений Ключников

Иногда ему казалось, что этот центр — имя Райнер Фальк.

Иногда — Зелёный фонарь.

Иногда — серый плащ.

А после ночного шёпота с дальней полки ему стало страшно думать, что центр может находиться прямо в лавке Саверия Гроша, запертый за дверцей, которую лучше не открывать.

Около полудня в дверь постучали.

Не по-обычному.

Клиенты «Костяного Заклада» стучали либо нагло, если считали себя достаточно важными, либо робко, если принесли слишком личную беду, либо торопливо, если боялись, что вещь в свёртке передумает ждать. Этот стук был коротким, осторожным и упрямым. Три удара. Пауза. Один удар. Пауза. Ещё два.

Саверий поднял голову.

Никон тоже.

— Закрыто, — громко сказал Грош.

Снаружи помолчали.

Потом стук повторился. Тот же самый: три, один, два.

Саверий тихо выругался.

— Уличные метки, — сказал он. — Эта девчонка либо умнее, чем выглядит, либо уже успела найти того, кто её учит плохим вещам.

Никон встал быстрее, чем следовало.

— Нелла.

— Сядь.

— Она вернулась.

— Я не глухой. Поэтому и говорю: сядь. Ты после ночного зова должен меньше радоваться дверям.

Но сам Саверий поднялся, взял щипцы, будто за дверью могла стоять не девочка, а ловушка в человеческой форме, и подошёл к входу. Не открыл сразу. Сначала посмотрел в узкую боковую щель, потом спросил:

— Одна?

Снаружи ответили тихо:

— Одна.

— Руки покажи.

— Обе заняты.

— Чем?

— Жизнью.

Саверий фыркнул.

— Наглая. Значит, точно живая.

Он открыл дверь ровно настолько, чтобы впустить человека, но не распахнуть лавку для улицы. Нелла проскользнула внутрь, как мокрая кошка, и сразу отступила от порога, чтобы Саверий мог закрыть засов. Она выглядела хуже, чем в прошлый раз. Пальто на ней стало ещё грязнее, волосы сбились в жёсткие пряди, под глазом темнел свежий синяк, на губе засохла трещина. В руках она держала маленький свёрток из грязной ткани. Тот самый, которого у неё, казалось, уже не было: вчера пуговица осталась под стеклянным колпаком у Саверия. Но сейчас Никон сразу понял: в свёртке не сама пуговица. Что-то другое. Возможно, кусок одежды. Возможно, нить.

Она посмотрела сначала на Саверия, потом на Никона.

И Никону стало неприятно от того, сколько надежды было в её взгляде.

Надежда ребёнка, который уже понял, что взрослые врут, продают, боятся, торгуются, но всё равно вынужден принести им последнюю вещь, потому что больше некуда.

— Я хочу заложить пуговицу, — сказала Нелла.

Саверий медленно обернулся к стеклянному колпаку, где под серой тканью лежала та самая костяная пуговица.

— Интересно. А я, старый дурак, думал, что она уже у меня.

— Не заложить тогда. Продать за ответ.

— Ответы у нас с утра подорожали. Ночь была дурная.

Нелла сжала свёрток.

— Я нашла, где он был.

Никон шагнул к ней.

— Кто? Брат?

Пуговица под тканью тихо щёлкнула.

Все трое услышали.

Саверий застыл.

Нелла побледнела, но не заплакала. Она вообще, кажется, давно запретила себе плакать там, где слёзы можно принять за слабость и выставить счёт.

— Видите? — сказала она. — Она опять.

Саверий подошёл к стеклянному колпаку, снял серую ткань. Пуговица лежала внутри, маленькая, тёмно-молочная, гладкая, с четырьмя дырками. На вид — простая. В сущности — всё менее простая с каждой минутой. Грош не открыл колпак. Только посмотрел на предмет, потом на девочку.