Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 137 – Евгений Ключников

Девочка долго молчала. Потом сжала губы.

— Он был моим братом.

Пуговица снова щёлкнула.

Теперь сильнее.

Саверий тихо сказал:

— Интересно.

— Не говорите так, — резко сказала Нелла. — Он не товар.

— В моей лавке всё становится товаром, если лежит на прилавке. Даже боль. Особенно боль.

Никон увидел, как девочка сжала кулаки, и неожиданно испытал злость на Саверия. Не за фразу — тот говорил такие вещи постоянно. А за то, что в ней опять была правда, сказанная с такой жестокостью, будто жестокость делает правду точнее. Нелла принесла пуговицу не как товар. Но без цены Саверий не станет работать. Значит, боль действительно должна была пройти через прилавок, получить запись, стоимость, условие, иначе лавка её не признает.

— Я куплю, — сказал Никон.

Саверий медленно повернулся к нему.

— Что?

— Пуговицу. Или залог. Как правильно по форме.

Нелла тоже посмотрела на него. В её глазах вспыхнуло что-то опасное — не благодарность, а недоверие к благодарности. Уличные дети не любят, когда им предлагают помощь слишком прямо. Помощь часто оказывается поводком.

— У тебя нет денег, — сказал Саверий.

— Есть списание.

— Один медяк, который ты вчера выцарапал из долга, уже почти съеден стоимостью разбитого глухого зеркала.

— Тогда запишите как расход на меня.

Саверий рассмеялся очень тихо.

— Ты предлагаешь увеличить свой долг, чтобы купить пуговицу у девочки, которая принесла нам нитку к делу о подменённых именах?

— Да.

— Наконец-то честная глупость. Я почти соскучился.

— Это не глупость.

— Конечно. Это благородство, оформленное как финансовое самоубийство.

— Если она уйдёт с пуговицей, её отнимут. Если пуговица останется у вас просто как товар, вы будете решать, когда и как её использовать. Если я покупаю залогом, у Неллы появляется цена, запись и причина вернуться не как просительнице, а как стороне сделки.

Саверий перестал улыбаться.

Вот оно. Правильный язык. Цена. Запись. Сторона сделки. Не «поможем ребёнку», не «нельзя оставить её одну», не «это несправедливо». Всё это для Саверия было бы либо слабостью, либо шумом. А вот сделка — другое дело. Сделка в Вельмарке давала человеку форму. Пусть грязную, пусть опасную, но форму, которую можно записать и предъявить.

— Сторона сделки, — повторил Грош. — Девочка без дома, без опекуна, с чужой пуговицей и, возможно, хвостом от Зелёного фонаря.

— Именно поэтому ей нужна запись.

— Запись может привести к ней тех, кто читает книги лучше тебя.

— Тогда запишите неполно. Вы умеете.

Саверий посмотрел на него с раздражённым одобрением.

— Начинаю жалеть, что научил тебя пользоваться мерзостью как инструментом.

— Вы ещё не учили. Я наблюдал.

— Это хуже.

Нелла переводила взгляд с одного на другого.

— Я не хочу, чтобы он покупал. Я не прошу милостыню.

— Это не милостыня, — сказал Никон.

— Тогда что?

Он подумал.

— Плата за право искать ответ вместе с тобой.

Пуговица щёлкнула.

Не резко. Почти мягко.

Саверий, Никон и Нелла одновременно посмотрели на неё.

— Она стучит, когда ложь, — прошептала девочка. — Сейчас тоже?

Никон медленно покачал головой.

— Не похоже. Скорее… отклик.

— Она согласна?

— Не знаю.

И это было честно.

Он сел напротив пуговицы и посмотрел через край стеклянного колпака, не открывая его. После уровня второго чтение пришло глубже, но не больнее. Или он уже привык к боли настолько, что перестал считать её отдельным событием.