Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 145 – Евгений Ключников

Пуговица стукнула.

На последнем слове.

Переписать.

Никон почувствовал, как у него холодеет спина. Чужая запись. Место ошибочного имени. Данное, записанное, украденное. Вещи складывались слишком ровно.

— Мы идём туда сейчас? — спросил он.

Саверий посмотрел так, будто хотел назвать его идиотом, но устал повторяться.

— Нет. Мы сначала решаем, как ты не умрёшь через первые пять улиц.

— Обнадёживает.

— Я не нанимался тебя обнадёживать. Слушай внимательно. Ты не геройствуешь. Не споришь с Мираной. Не достаёшь пуговицу на виду. Не произносишь имя Фалька. Не произносишь имя Мартен, если рядом есть зелёный знак. Не смотришь глубоко на каждую мерзость, которую увидишь у ям. Если вещь сама полезет в голову — говоришь одно слово: «держит», «зовёт», «кровь», «имя», «петля», «пусто». Не начинаешь объяснять философию хлама посреди переулка. Если Мирана говорит бежать — бежишь. Если я говорю бежать — не спрашиваешь почему. Если ты видишь ребёнка, похожего на брата Неллы, не кидаешься к нему с криком «Тев». Если он сам тебя позовёт — особенно не подходишь.

— Вы идёте с нами?

— До границы.

— А дальше?

— Дальше я буду старым лавочником, которому внезапно стало дорого стоять на открытом месте.

Мирана усмехнулась.

— Он пойдёт до гашёной арки. Дальше у него враги.

— У меня везде враги, — сказал Саверий. — Просто у арки они помнят лицо лучше.

Никон взял пуговицу только после того, как Саверий подготовил для неё маленький плоский футляр из серой кожи с внутренним слоем соли и тонкой костяной пластинкой. Пуговица легла внутрь, тихо щёлкнула, будто недовольно отозвалась на закрытие. На ремешок футляра Грош поставил простой знак лавки, не настоящий торговый, а внутренний: предмет под наблюдением, не для продажи, не вскрывать без владельца записи.

— Владельца нет, — сказала Мирана.

— Ответственный есть, — ответил Саверий и посмотрел на Никона. — Пока он не умрёт от желания помочь всем подряд.

Никон прикрепил футляр под рубахой, ближе к боку, не к груди. После зеркала вероятной смерти ему не хотелось носить важные вещи там, где в отражении была разрезана кожа. Это было суеверно. Но после всего, что он видел, суеверие становилось не слабостью, а разновидностью статистики.

Перед выходом Саверий достал из сейфа иглу вдовы.

— Берём? — спросил Никон.

— Нет.

— Но если найдём ткань…

— Если найдём ткань, ты запомнишь, где она. Если возьмём иглу и попадём к Серым, они поймут, что мы пришли не смотреть, а собирать. Разница в вероятности смерти заметная.

— А осколок?

— Нет.

— Зеркало?

Саверий посмотрел на него так, что Никон почти пожалел вопрос.

— Зеркало вероятной смерти я тебе в руки дам только в одном случае.

— В каком?

— Если захочу, чтобы ты умер от собственной глупости до того, как это сделают другие.

Мирана тихо фыркнула.

— Вы всегда так разговариваете?

— Только когда мне дороги убытки, — сказал Саверий.

Они вышли через заднюю дверь.

Никон до этого почти не видел Вельмарк с этой стороны. Его мир с момента попадания был ограничен лавкой, Мёртвой улицей, колонкой у угла, несколькими короткими выходами и отражениями чужих смертей. Теперь город раскрылся иначе — не парадными улицами, не рынками, не площадями, а изнанкой. Узкие проходы между стенами, где два человека едва расходятся плечами. Внутренние дворы, завешанные бельём, через которое просвечивали чужие силуэты. Каменные лестницы вниз, потом вверх, потом снова вниз без ясной причины. Сухие водостоки, где под ногами хрустели стекло, кости птиц и старые заклёпки. Двери без ручек. Окна, замурованные наполовину. Переходы под навесами, где днем пахло рыбой, а ночью, вероятно, кровью.