Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 15 – Евгений Ключников

Тело, личные вещи и остаточные права.

В прежнем мире человеку могли принадлежать вещи. Здесь вещам, похоже, мог принадлежать человек.

— Любопытствуешь? — спросил Саверий.

Никон поднял голову слишком резко, и боль тут же кольнула висок. Грош стоял в дверях, как сухая тень, и застёгивал манжеты. Утром он выглядел ещё неприятнее, чем вечером: кожа серее, глаза водянистее, губы тоньше. Но в нём было бодрое торговое оживление, почти веселье человека, который проснулся в мире, где всё по-прежнему продаётся.

— Проверяю записи, хозяин, — ответил Никон, опуская взгляд.

Слово снова царапнуло язык. Но теперь он произнёс его сознательно. Не потому, что признал Саверия хозяином, а потому, что понял: в этом доме правильные слова могут быть дешевле неправильного достоинства. Пока.

— Проверяешь, — протянул Грош. — После вчерашнего удара у тебя неожиданная тяга к грамотности. Смотри, не надорвись. Мозг — вещь хрупкая. Особенно если его мало.

Он подошёл к прилавку, провёл пальцем по дереву, поморщился от пыли и машинально посмотрел на полку, где стояла вчерашняя железная чаша с почерневшей солью. Чёрную коробку Равен унес, но след от неё остался: на деревянной поверхности темнел слабый квадрат, будто прилавок в этом месте состарился на несколько лет.

Саверий заметил взгляд Никона.

— Забудь, — сказал он.

— Что, хозяин?

— Вот это лицо. Когда долговой мальчик смотрит на вещь так, будто думает, что у него появились мысли. Забудь. Господин Равен не любит, когда дешёвые люди вспоминают дорогие заказы. А я не люблю, когда дорогие клиенты недовольны. Если кто спросит, вчера ничего не приносили. Если тебе приснился голос — пусть снится молча.

Никон кивнул.

— Да, хозяин.

— И не вздумай заболеть. Сегодня будет народ. После дождя всегда несут больше.

— Почему?

Вопрос сорвался сам. Он был слишком естественным, слишком егоровским. Саверий повернул голову медленно, с выражением человека, который услышал, как табурет спросил о смысле жизни.

Никон внутренне выругался, но было поздно.

— Почему после дождя несут больше? — мягко переспросил Грош.

— Я… хотел уточнить для записей.

— Для записей он хотел уточнить. Как трогательно.

Саверий подошёл ближе, взял со стола тонкую деревянную линейку и постучал ею по раскрытой книге. Не ударил Никона. Пока только постучал.

— Потому что дождь смывает землю с того, что лучше бы оставалось закопанным. Потому что вода поднимает из каналов чужие вещи. Потому что сырые стены отдают старые закладки. Потому что люди сидят дома, слышат, как в шкафах шевелится наследство, и наконец находят мужество принести его тому, кому всё равно. Записал в своей обновлённой голове?

— Да, хозяин.

— Вот и славно. Открывай.

Лавка проснулась.

Сначала Никон снял внутренний засов, потом железную цепочку, потом маленький костяной крючок, который, по памяти тела, нельзя было трогать левой рукой. Дверь открылась тяжело, с влажным скрипом. С улицы вошёл холодный воздух, серый и мокрый, и вместе с ним — шум Вельмарка: колёса по камню, крики продавцов, колокольный звон где-то над крышами, собачий лай, ругань, плеск воды в канаве, кашель, шорох плащей. Мёртвая улица днём не выглядела мёртвой. Она была даже слишком живой — той жизнью, которая заводится в ране, если её долго не чистить.