Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 16 – Евгений Ключников

Никон успел увидеть её больше, чем вчера. Узкая мостовая уходила вниз, к каналу, между домами, нависшими друг над другом, как старики над игральной доской. Вывески скрипели на ржавых цепях. «Починка замков и замкнутых обещаний». «Вдовы Штерн: траурные ткани, саваны, занавеси для зеркал». «Соль, мел, ладан, дешёвые обереги». Напротив «Костяного Заклада» располагалась лавка, где в окне висели перчатки разных размеров, и на табличке было написано: «Голыми руками берут только дураки и покойники». Под навесом сидел старик с клеткой, полной белых мышей, и продавал их не детям, а взрослым, которые выбирали мышей по цвету глаз, словно это имело значение. Наверное, имело.

Первой в лавку вошла женщина с мешком треснутой посуды. За ней — мальчик с ржавой пряжкой. Потом старый матрос, который пытался сдать трубку, дымящуюся без табака. Саверий торговался, шутил, ругался, взвешивал, нюхал, посыпал солью, иногда крестил предметы каким-то знаком, который был не крестом, а скорее быстрым движением пальцев, отсекающим вещь от руки. Никон писал. Он уже начал привыкать к ритму: имя, место, предмет, заявленное свойство, состояние, сумма, особые условия. Писал осторожно, не задавая вопросов. Иногда чужая память подсказывала ему сокращения. Иногда — цены. Иногда — страх.

Но странная надпись больше не появлялась.

Он ждал её, хотя не признавался себе. Каждый раз, когда предмет ложился на прилавок, где соль ещё хранила вчерашний квадратный след, Никон ловил себя на том, что смотрит слишком внимательно. Вот сейчас. Вот сейчас что-то вспыхнет. Вот сейчас поверх реальности появится строка, и мир снова на мгновение станет понятным. Но ничего не происходило. Медная пряжка оставалась медной пряжкой. Трубка — трубкой. Треснутая чашка — треснутой чашкой, даже если Саверий подозревал, что она пьёт молоко быстрее хозяина.

К полудню Никон устал так, будто не писал, а таскал камни. Тело было слабым. Прежний Никон недоедал, мало спал и жил в постоянном напряжении, а вчерашний удар и контакт с коробкой добили остатки сил. В глазах периодически темнело. Пальцы сводило. Чернила расплывались на странице. Саверий замечал это и каждый раз смотрел так, словно прикидывал, сколько ещё можно выжать из писаря до ремонта или списания.

Ближе к середине дня в лавку вошёл человек, из-за которого изменился воздух.

Он появился без колокольчика.

Дверь открылась, колокольчик должен был звякнуть, но не звякнул. Маленький латунный язычок внутри застыл, как будто кто-то придержал его невидимыми пальцами. Никон заметил это первым, потому что сидел рядом с дверью и уже научился реагировать на звук как на команду к записи. Отсутствие звука оказалось громче самого звона.

Вошедший был пожилым, но не дряхлым. Высокий, широкий в плечах, с тяжёлой походкой человека, привыкшего к мешкам, ящикам и тележным осям. На нём был плотный скупщицкий плащ из тёмной вощёной ткани, заляпанный дорожной грязью. Руки — в толстых перчатках с серебряными нитями на швах. На шее висел амулет из трёх колец: медного, железного и костяного. Лицо у него было грубое, обветренное, с седой щетиной и старым шрамом от уха к подбородку. Такие люди в любом мире выглядели одинаково: они знали цену вещам, людей считали хуже вещей и выживали там, где более чистые души давно лежали бы под забором.