Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 232 – Евгений Ключников

Саверий забрал бумагу, спрятал в полость, закрыл книгу и вернул на полку между двумя сборниками старых процентов по долговым обязательствам.

— Даже Гильдия не станет читать это добровольно, — сказал он.

— Почему?

— Слишком скучно выглядит.

Мирана подошла к окну.

— Представитель вернётся когда?

— До заката, — сказал Никон.

— Значит, до заката надо решить, что именно отдаём.

— Сокращённый акт.

— И шкатулку?

Саверий посмотрел на накрытый предмет.

— Да.

— Без попытки открыть?

— Да.

— Рынок поймёт, что вы отказались переступить.

— Пусть понимает. Но не сразу полностью.

Никон посмотрел на Саверия.

— Вы советовали выполнить заказ.

— Я советовал оценить. Не стать убийцей ради хорошей репутации у людей, продающих чужие смерти.

— Где ваша граница?

Саверий усмехнулся.

— Не ищи во мне нравственного наставника. Разочаруешься.

— Всё же.

Старьёвщик долго молчал.

— Моя граница проходит там, где вещь начинает диктовать, кого именно следует убить ради её цены. Если принять такую логику один раз, дальше ты уже не оценщик. Ты бухгалтер бойни.

Слова прозвучали просто.

Без пафоса.

И потому остались.

Никон подумал о Саверии иначе. Старик торговал опасными вещами, наживался на страхе, держал должника при лавке, выставлял штрафы за бумагу, соль, футляры и разбитое стекло. Он не был хорошим человеком в чистом смысле. Возможно, давно отказался от самой идеи чистоты как от слишком дорогого товара. Но где-то внутри его ремесла существовали правила. Не красивые. Не святые. Не записанные на вывеске. Правила человека, который слишком долго видел, что происходит, когда полезность оправдывает всё.

— Значит, возвращаем, — сказал Никон.

— Возвращаем.

— А доказательство оставляем.

— Оставляем.

— И ищем Неллу.

— Ищем.

Мирана сказала:

— Я пойду к прачечной ещё раз. Теперь есть ткань с воском. Возможно, покажу тем, кто видел Серых. Не сам след. Только цвет.

Саверий покачал головой.

— Не одна.

— Кривой Торс?

— Да.

— Он много ест.

— Запишем на Никона.

Никон закрыл глаза.

— Разумеется.

— Ответственность имеет цену, — сказал Саверий.

— Вы повторяетесь.

— Зато счёт растёт разнообразно.

Мирана ушла через задний выход, получив от Саверия три медяка на Кривого Торса, один на еду, старый, но крепкий ремешок для ножа и подробное предупреждение не геройствовать. Она выслушала только половину, вторую уже знала наизусть.

До заката Никон и Саверий работали со шкатулкой осторожно.

Не открывали.

Не трогали напрямую.

Сняли с внешней ткани слабый след влажной окружности. Зафиксировали три линии допуска. Проверили, что чёрная соль не разрушает контур, а только делает его менее активным. Составили две версии акта: внутреннюю подробную и внешнюю сокращённую. Отдельно Саверий записал в долговой книге расход на бумагу, соль, настой, ткань и «дополнительное наблюдение за нестабильным должником после глубокого чтения».

— Это уже издевательство, — сказал Никон.

— Это точность.

— Вы записали наблюдение за мной как расход на меня.

— Кто его создал?

— Третья рука.

— Но бледнеешь ты.

— Логика безупречна.

— Я стараюсь.

Под вечер пришёл Серый.

Тот же или другой.

На этот раз Никон не смог определить. Мужчина вошёл спокойно, положил на прилавок пять серебряных монет и посмотрел на накрытую шкатулку.

— Оценили?

— Да, — сказал Саверий.