Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 297 – Евгений Ключников

— Она знала достаточно, чтобы защитить, — сказал Никон.

— И молчала.

— Возможно, иначе тебя бы нашли.

— Все молчали. Мать молчала. Райнер молчал, потому что умер. Саверий молчал, потому что ему было удобно. Ты молчишь, потому что теперь решил быть благородным. Весь город построен из молчания, а потом удивляется, что под ним хоронят детей.

Никон не стал спорить.

Мирана тяжело выдохнула.

— Я не хочу быть спасённой им девочкой.

— Не будь.

— И не хочу быть настоящим именем из амулета.

— Не будь.

— И не хочу, чтобы моя жизнь стала ещё одной причиной идти на ваш проклятый закрытый торг.

— Но она уже связана, — сказал Саверий.

Она посмотрела на него с яростью.

— Я знаю.

Старьёвщик не отступил.

— Твой амулет доказывает, что Райнер не только нашёл схему. Он пытался ломать её изнутри. Исправлял детские записи так, чтобы дети выпадали из передачи. Если таких исправлений было больше, в документах шкатулки могут быть имена спасённых и почти проданных. Печать хранителя нужна рынку не только для открытия шкатулки, но и чтобы закрыть старые ошибки. В том числе твою.

Мирана побледнела.

— Они могут найти меня через печать.

— Если получат печать, точную приютскую запись и настоящее имя — возможно.

— Но имени у них нет.

Никон опустил глаза.

Мирана поняла.

— Теперь есть у тебя.

— Да.

— Значит, если тебя продадут как незавершённого Читающего, они получат и его.

Это было сказано без обвинения.

И поэтому оказалось страшнее.

— Да, — сказал Никон.

Саверий выругался.

— Значит, к торгу мы идём не просто за печатью и шкатулкой. Мы идём ещё и чтобы не дать им купить доступ к именам, которые Никон уже прочёл.

— Моему тоже, — сказала Мирана.

— Твоему тоже.

Она засмеялась.

Тихо, коротко, плохо.

— Вот и стала уликой.

Никон поднял голову.

— Нет.

— Не начинай.

— Ты стала не уликой. Ты стала человеком, который сам решает, что делать со своим следом.

— Красиво.

— Возможно. Но это правда.

— Если я решу уйти?

— Уйдёшь.

Саверий резко посмотрел на Никона, но промолчал.

Мирана тоже посмотрела.

— Прямо сейчас?

— Если захочешь.

— А торг?

— Потерпит без тебя.

— Не потерпит.

— Значит, мы справимся хуже.

Она долго молчала.

Потом подошла к прилавку, взяла коробку из Дома ничьих и поставила перед собой.

— Нет.

— Что нет?

— Не уйду.

Никон не сказал ничего.

Мирана открыла коробку. Посмотрела на куклу без руки. На красную нить. На пуговицы. На амулеты. На обломки дощечек.

— Если Райнер исправлял записи, значит, там могли быть другие. Такие, как я. Ошибочные. Сбежавшие. Утраченные. Не проданные, потому что одна буква не совпала. Если печать купят, они смогут закрыть эти ошибки. Найти тех, кто выжил. Вернуть старые записи. Да?

Никон кивнул.

— Возможно.

— Тогда я иду.

Саверий сказал:

— Это будет опаснее, чем всё раньше.

— Я жила рядом с Домом ничьих. Поздно пугать меня словами.

— На торге тебя могут узнать.

— Пусть попробуют.

— Если произнесут настоящее имя…

— Они его не знают.

— Никон знает.

Она посмотрела на Никона.

— Никон не скажет.

Ответственность легла на него почти физически.

— Не скажу, — произнёс он.

Мирана кивнула.

Так просто, будто этого достаточно.

И именно поэтому стало тяжелее.

Эдмар, сидевший у печи, медленно поднял руку и постучал по столу два раза. Никон подошёл. Старик взял карандаш и написал коротко: