Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 300 – Евгений Ключников

Кравцов прочитал записку, не меняя лица, потом положил её на стол так аккуратно, будто боялся, что бумага сама по себе взорвётся.

— Нет, — сказал он.

Ратников поднял глаза.

— Вы ещё не слышали план.

— Потому и говорю заранее. Чтобы не тратить время. Водокачка, скрытый проход, люди у путей, стрельба, Лапшин опять исчез. Теперь мост. Нижняя балка. Ночь. Отличное место, чтобы подстрелить человека и потом объяснять, что он сам полез туда ради своих таинственных разговоров.

Астахов стоял у карты, сложив руки на груди, и смотрел на мостовой переход с тем выражением, с каким железнодорожник смотрит на чужую уверенность в лёгкости рельсов. Он не вмешивался сразу. Дождался, пока Кравцов закончит, потом сказал:

— Место плохое для засады, если его правильно закрыть. И хорошее для короткой встречи, если человек не хочет заходить в помещение. Под мостом шум после состава держится долго, сверху видно плохо, снизу можно уйти вдоль берега. Но да, если поставить стрелка на ферме и второго у насыпи, человек под нижней балкой окажется в мешке.

— Благодарю, — сухо сказал Кравцов. — Теперь я окончательно спокоен.

Руднев сидел за столом и смотрел не на Кравцова, не на Ратникова, а на фразу «мост слышит сумму». После водокачки Лапшин уже объяснил достаточно, чтобы эта фраза не казалась украшением. Мост действительно слышал сумму: вес каждого вагона, ритм колёс, нагрузку на балки, напряжение в опорах, дрожь земли под водой. Ни один вагон сам по себе не был мостом. Ни одна заклёпка не была поездом. Но вся конструкция принимала итог целиком. Так же, возможно, работал и аппарат сводных оснований. Каждый маленький документ, каждая справка, каждая смягчённая формулировка, каждая задержка регистрации казались отдельными. Счетовод слышал сумму. Или делал так, чтобы сумма сложилась в нужную тяжесть.

— Он хочет говорить о механизме, — сказал Руднев.

Кравцов резко повернулся к нему.

— Конечно, хочет. Он вообще, кажется, любит говорить о механизме в местах, где удобно стрелять.

— До сих пор его сведения проверялись.

— И до сих пор он уходит, а мы остаёмся с кровью, загадками и вашим лицом, которым вы светите в каждой его ловушке.

— Семён Ильич, — вмешался Ратников, — эмоция понятна. Но не является решением.

— Зато иногда спасает живого человека быстрее, чем ваше решение.

Ратников не повысил голос.

— Если бы мы действовали только эмоцией, Руднев уже был бы мёртв после первого протокола. Вы сами это знаете.

Кравцов замолчал, но видно было, что не отступил. Просто удержал спор внутри, чтобы не дать Ратникову удобный повод отстранить его от операции.

Нина Орлова стояла у окна, держа в руках копию записки. Она ничего не сказала, но Руднев видел, как изменилось её лицо. После водокачки, после подтверждения, что Лапшин жив, в ней появилась надежда, которую она тут же попыталась спрятать. Теперь надежда стала тревожнее. Михаил Григорьевич был ранен. Истощён. Его уже пытались убить. И всё равно он продолжал назначать встречи так, будто тело — всего лишь неудобный предмет, который обязан дойти до следующей точки, пока мысль не передана.

— Он не выйдет к группе, — сказала Нина наконец. — Только к Павлу Андреевичу.

— Поэтому Павел Андреевич и не пойдёт, — отрезал Кравцов.

— Пойдёт, — сказал Ратников.