Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 301 – Евгений Ключников

Кравцов посмотрел на него так, будто услышал измену.

— Виктор Сергеевич.

— Пойдёт под прикрытием. И только если место будет проверено настолько, насколько возможно без срыва встречи. Лапшин уже передал сведения, которые вывели нас на промежуток обработки первичных сообщений. Если он хочет дать следующий слой, мы не имеем права игнорировать. Но и доверять не будем.

— Он требует лично, — сказал Руднев. — Если вместо меня пойдёт кто-то другой, разговора не будет.

— А если он требует лично, потому что именно вас хотят убрать? — спросил Кравцов.

— Тогда это тоже надо проверить.

— Вы стали говорить как Ратников. Это уже медицинский случай.

Астахов, не отрываясь от карты, произнёс:

— Под мостом есть четыре подхода. Два очевидных, два неприятных. Если хотите, чтобы встреча состоялась, очевидные перекрывать грубо нельзя. Если хотите, чтобы Руднев вышел живым, неприятные надо держать. Сверху ферма, снизу берег, справа старая техническая тропа, слева заросший водоотвод. Удобно стрелять с верхней полки. Удобно уйти через водоотвод, если знать, где камень выбит. Место старое. Железнодорожники такие дырки помнят лучше карт.

— Значит, вы будете вести схему, — сказал Ратников.

— Буду.

— Кравцов — нижний берег и группа перехвата. Не подходить к балке без сигнала.

Кравцов сжал челюсть, но кивнул.

— Нина Сергеевна остаётся на связи и сверяет старый канал. Если появится второе сообщение или повтор старого пароля, немедленно докладывает. Серов контролирует шифровальную и телефонную линию по мостовым переходам. Отдельный контрольный вариант времени будет только у его контура. Если этот вариант всплывёт — знаем, где течёт. Гордеев ведёт опись. Руднев входит после второго грузового состава. Время разговора — двенадцать минут.

— Двадцать, — сказал Кравцов.

— Двенадцать.

— Он ранен. Будет говорить медленно.

— Или тянуть время.

— Семнадцать.

— Пятнадцать, — сказал Астахов, не поднимая глаз. — После второго грузового до маневровой подачи сорок две минуты, но шум и вибрация после состава держатся недолго. Если разговор затянется, всё, что движется сверху, будет слышно хуже. Пятнадцать минут достаточно, чтобы сказать главное, и недостаточно, чтобы человек решил уйти гулять по берегу за ответами.

Ратников посмотрел на Кравцова.

— Пятнадцать.

— Ненавижу компромиссы, — сказал Кравцов.

— Это не компромисс. Это расчёт.

— Тем более.

Руднев молчал. Он понимал, что спорят о нём, но сам был уже дальше этой комнаты. Не ногами, как сказал бы Кравцов, а внутренним движением, которое начиналось каждый раз, когда на горизонте появлялся Лапшин. Человек, который знал Павла до протокола. Человек, который первым сказал почти прямо: с вами что-то случилось. Человек, который не знал слова «попаданец», не мог знать 2026 года, не мог представить мокрую дорогу, фары, удар и пробуждение в чужой боли, но всё равно видел трещину в Рудневе лучше всех. Павел смотрит иначе. Павел говорит иначе. Павел помнит не всё. Павел угадывает невозможное. Или уже не Павел. Или Павел не полностью.

Нина подошла к нему перед выездом, когда остальные разошлись готовить свои части операции. На столе между ними лежала карта мостового перехода, но оба смотрели не на неё.

— Он снова проверит вас, — сказала она тихо.

— Знаю.