Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 304 – Евгений Ключников

Руднев почувствовал, как внутри всё напряглось. Он готовился к этому, но подготовка не помогла. Лапшин не сказал «попаданец», не сказал «будущее», не назвал невозможного. Он просто описал факт, от которого Руднев сам всё время уходил в служебные формулировки.

— Вы пришли говорить обо мне? — спросил Руднев.

— В том числе.

— Тогда встреча не стоила риска.

— Стоила. Потому что если я ошибусь в вас, вся особая папка станет ещё одним способом Счетовода. Если вы не Павел, но несёте его долг, это одно. Если вы человек, которого под видом Павла ведут через наши страхи, другое. Если вы просто сломались и теперь называете сломанность методом, третье.

— И какой вывод?

Лапшин долго смотрел на него.

— Вы не врёте так, как врут подготовленные люди. Вы боитесь своих знаний. Агент обычно боится разоблачения. Вы боитесь, что вам поверят слишком сильно. Это редкая форма страха. Я пока не знаю, что вы такое. Но знаю, что Павел умер не полностью.

Последняя фраза ударила почти физически.

— Почему? — спросил Руднев.

— Потому что вы всё ещё держите его злость в теле, даже когда думаете иначе. Потому что смотрите на Нину Сергеевну не только своим взглядом. Потому что вспомнили водокачку. Потому что, когда слышите слово «протокол», у вас сначала напрягаются пальцы, а уже потом лицо. Это не игра. Тело помнит раньше мысли.

Руднев отвернулся на секунду к воде. В темноте отражалась нижняя балка, дрожащая после прохода состава. Ему хотелось спросить: что с Павлом? Где он? Умер ли он? Остался ли где-то внутри? Но время под мостом было не для этого. Кравцов прав: ответы часто приманка. Нина права: если человек первым называет боль, надо спросить, куда он целится.

— Вы назвали мою боль, — сказал Руднев. — Теперь объясните, зачем.

Лапшин едва заметно улыбнулся.

— Хорошо. Значит, Нина Сергеевна всё-таки передала вам фразу.

— Михаил Григорьевич.

— Затем, что Счетовод будет делать то же самое. Только аккуратнее. Он не станет говорить: «Вы хотите узнать, кто вы». Он оставит документ, в котором ваша полезность совпадёт с вашим личным желанием. Вы пойдёте за ответом, а окажетесь основанием. Это уже было у водокачки. И будет снова.

— Значит, вы признаёте, что тоже используете мою личную заинтересованность.

— Да.

Ответ был настолько прямым, что на мгновение выбил почву.

— И считаете это допустимым?

— Считаю неизбежным. Разница в том, что я говорю вам об этом сейчас. Счетовод не скажет.

— Это не оправдание.

— Нет. Это проверочное действие.

Руднев почти усмехнулся. Лапшин действительно говорил как человек, который придумал половину их нынешнего языка раньше, чем они осознали его необходимость.

— Тогда дайте главное.

Лапшин сразу перестал улыбаться. Лицо стало сухим, деловым, почти прежним, каким его помнила память Павла: человек, который умеет отрезать личное, если считает, что смысл уже передан.

— Счетовод — не одинокий предатель. Забудьте эту удобную охотничью картинку. Вы не найдёте одного человека с немецким шифром в кармане и списком составов на столе. Точнее, можете найти. Возможно, даже несколько. Они будут полезны. Но это не сила схемы.

— В чём сила?

— В праве исправлять первичные справки до того, как они становятся приказами.

Лапшин говорил теперь быстрее, будто боялся, что тело всё-таки предаст его раньше, чем мысль успеет дойти до адресата.