Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 302 – Евгений Ключников

— Не только как источник. Как человека.

— Это хуже?

— Иногда опаснее.

Руднев поднял взгляд.

— Вы всё ещё думаете, что прежний Павел боялся его игры?

— Да. И теперь думаю сильнее. Лапшин не лгал без необходимости, но мог сказать правду так, чтобы вы пошли туда, куда нужно ему.

— Вы сейчас говорите о нём или обо мне?

Нина не сразу ответила. В её лице появилось что-то болезненно знакомое, будто она видела перед собой сразу двух людей и ни одного не могла удержать полностью.

— О вас обоих, — сказала она. — Павел Андреевич тоже шёл, когда думал, что должен получить ответ лично. Особенно если считал, что другие не поймут.

— А я?

— Вы идёте, когда боитесь, что ответ касается не только дела.

Руднев хотел возразить, но слова не появились. Нина сказала правду слишком точно. Он шёл не только за сведениями о Счетоводе. Не только за именем старшего согласователя, не только за схемой гладкого голоса, не только за способом проверки первичных справок. Он шёл за человеком, который мог сказать, где закончился настоящий Павел. Или не мог, но Андрей всё равно хотел услышать от него хоть что-то. Это желание было опасным. Не потому, что личное. Личное в этой войне вообще редко было безопасным. Опасным оно становилось потому, что Счетовод умел читать личное как расписание.

— Я постараюсь помнить, — сказал он.

— Этого мало.

— Тогда буду проверять.

Нина слегка кивнула.

— Михаил Григорьевич однажды сказал Павлу: если человек первым называет твою боль, не спеши считать его близким. Может быть, он просто хорошо прицелился.

Руднев почувствовал, как холодно стало внутри.

— Хорошая фраза.

— Плохая. Потому что часто верная.

Она хотела сказать ещё что-то, но не сказала. Только поправила край карты, хотя карта и так лежала ровно, и отошла к своему столу.

Выдвигались поздно. Москва уже ушла в затемнение, окна погасли, улицы стали ниже и глуше. Машина с Рудневым шла не прямым маршрутом. Сначала через внутренний двор, потом на боковую улицу, потом короткая остановка у складского корпуса, смена машины, несколько минут пешком через пустой проход, где пахло сырой штукатуркой и бензином. Ратников остался на координации чуть дальше от места, чтобы не тянуть за собой слишком заметный след. Кравцов и Астахов ушли заранее: один к нижнему берегу, второй к верхнему пути. Руднев ехал последние минуты в грузовике под брезентом, сидя между ящиками с инструментом. Пистолет лежал под курткой. Пальцы болели ещё до того, как он коснулся рукояти. Тело Павла не было готово к ночным операциям, но выбора не предлагало. Война вообще редко спрашивает у тела, согласно ли оно служить судьбе.

Второй грузовой состав прошёл за несколько минут до назначенного времени. Руднев стоял в тени кустов у спуска к реке и слышал его задолго до появления: сначала дальний гул, потом дрожь земли, потом тяжёлый металлический звон моста, принимающего вес. Локомотив вырвался из темноты наверху, бросил вниз короткий оранжевый отблеск из топки, и на мгновение всё под мостом стало живым: вода задрожала, рельсы запели, балки загудели, мокрый камень отозвался низким звуком. Вагоны шли долго, один за другим, как сама эвакуация, превратившаяся в бесконечную череду железа, людей, станков, ящиков, документов, чужих судеб и будущих заводов. Сверху это был грузовой состав. Снизу — сумма. Лапшин снова выбрал точную метафору. И снова от этого хотелось его ударить.