Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 364 – Евгений Ключников

Саверий заметил первым, но не сказал сразу.

Он стоял у окна «Костяного Заклада» и смотрел на улицу через узкую щель между ставнями. В лавке пахло солью, мокрым деревом, железом и свинцом. Тело Эдмара Ретта лежало в задней комнате, накрытое чистой тканью и карточкой с именем, которую Саверий переписал своим ровным почерком. Свинцовая печать на языке лежала под глухим стеклом. Кольцо признанной вины — в дальнем сейфе, запертое двумя ключами. Коробка из Дома ничьих стояла под стеклом, и кукла Лики Мель без руки смотрела в потолок стёртыми глазами. Деревянная лошадка была у Тева, костяная пуговица — у Неллы, амулет Мираны — под рубахой, старые записи Никона — спрятаны в трёх разных местах, потому что Саверий наконец признал: если всё важное хранить в одном тайнике, это не осторожность, а приглашение для человека с правильным ломом.

Никон сидел у прилавка и пытался переписать последние строки о свинцовой печати так, чтобы их можно было использовать как основу будущего реестра возвращённых имён. Горло всё ещё болело, и каждое слово, произнесённое вслух, напоминало о маленьком куске свинца, который Эдмар вынул из собственного рта перед смертью. Писать было легче, чем говорить. Но даже письмо давалось тяжело: после чтения печати Никон иногда ловил себя на том, что не может закончить фразу, если в ней слишком прямо звучали слова дети, безымянные, Надзор, никто. Не запрет — отголосок. Печать не осталась в нём, но оставила рубец на самом движении правды наружу.

Мирана вернулась с крыши незадолго до сумерек.

— Они собираются ночью, — сказала она.

Саверий не обернулся.

— Серые?

— Серые. И не только.

Никон поднял голову.

— Пепельный надзор?

— Формы не видела. Но у одного под плащом пепельный прут. У двоих на руках тесьма, как у тех, кто был возле Барло. Они не идут открыто. Значит, хотят, чтобы это выглядело не как изъятие, а как пожар, драка или несчастный случай с опасными предметами.

Саверий усмехнулся без веселья.

— Наконец-то кто-то оценил мою лавку по достоинству: если она взорвётся, все поверят.

Нелла сидела у печи рядом с Тевом. Девочка уже не пыталась выглядеть храброй сильнее, чем была. После смерти Эдмара она стала тише, но не слабее. Тев держал деревянную лошадку двумя руками и смотрел на взрослых так внимательно, будто всё ещё учился отличать настоящее имя от чужой записи.

— Они придут за вещами? — спросила Нелла.

— За вещами, записями, Никоном, возможно, за вами, если узнают, что вы здесь, — ответил Саверий.

— И за телом Эдмара, — сказала Мирана.

Саверий кивнул.

— Да. Мёртвые свидетели иногда опаснее живых: они уже не могут изменить показания.

Никон посмотрел на заднюю дверь.

— Увести детей.

— Уже поздно, — сказала Мирана. — Основные проходы смотрят. Чердак можно открыть, но далеко не уйдём. Подвальный ход к каналу, скорее всего, тоже закрыт. Они не идиоты.

— Очень жаль, — сказал Саверий. — С идиотами у меня сегодня настроение работать.

Он наконец отошёл от окна и направился к задней стене, где стоял высокий шкаф с пустыми бутылками. Никон уже знал: за ним скрывается ход к старой водяной шахте. Но Саверий отодвинул не шкаф, а маленькую панель рядом с ним, которую Никон раньше принимал за перекошенную доску. За панелью оказался узкий металлический ящик, запертый на три маленьких замка. Старьёвщик достал связку ключей, открыл один замок, второй, третий, потом снял крышку.