Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 39 – Евгений Ключников

Чтение. Наблюдения.

Он остановился. Само слово показалось опасным. Но зачеркнуть было бы ещё подозрительнее. Продолжил.

1. Контакт рукой усиливает проявление. Но взгляд тоже может вызвать слабый отклик.

2. Чем личнее вещь, тем сильнее след.

3. След передаётся телу: холод, вкус, боль, тоска, удушье, дрожь.

4. После нескольких чтений — слабость, темнота в глазах, следы под кожей.

5. Не читать подряд.

6. Не читать зеркала без подготовки.

7. Не говорить Саверию всё.

Последний пункт он написал и тут же почувствовал, как сердце ударило сильнее. Осторожно подул на чернила, потом сложил бумагу вчетверо и спрятал за подкладку рукава, где прежний Никон, судя по памяти тела, иногда прятал медяки. Тайник был плохой. Но лучше, чем ничего.

Потом он снова посмотрел на ладонь.

Серый круг кольца. Точка иглы. Полоска пряжки. Дуга зеркальца. Они бледнели, но оставались. Как первые буквы нового алфавита, выученного не глазами, а кожей.

В прежнем мире Егор Воронцов часто думал, что за знание платят временем: годами учёбы, бессонными ночами, ошибками, деньгами, усталостью. Здесь знание брало плату сразу. Оно протягивало руку, касалось тебя изнутри и оставляло знак, чтобы ты не спутал любопытство с безнаказанностью.

Никон усмехнулся — тихо, устало, почти беззвучно.

Видимо, мир всё-таки дал ему профессию.

Только забыл выдать инструкцию по технике безопасности, отпуск за вредность и право уволиться.

За стеной Саверий что-то гремел ящиками. За дверью шумела Мёртвая улица. Под полом, возможно, скреблась крыса, а возможно, что-то, что когда-то тоже было вещью с именем. Лавка «Костяной Заклад» дышала вокруг него пылью, солью и чужими историями.

Никон закрыл глаза.

Он больше не хотел смотреть.

И именно это, как ни странно, показалось ему первым настоящим шагом к тому, чтобы однажды научиться видеть.

На четвёртый день своей второй жизни Никон Гравер понял, что в Вельмарке смерть редко приходит прямо.

Она не всегда ломится в дверь с ножом, не всегда кашляет кровью в подворотне, не всегда падает с крыши, не всегда щёлкает замком на долговой яме. Чаще она делает вид, что занимается чем-то совсем другим. Торгуется на рынке. Греет руки у бочки с углями. Звенит медяками в чужом кармане. Прячется в старой ложке, которая помнит отравление. Сидит в кольце мясника и ждёт, когда новый владелец заснёт. Смотрит из закрытого зеркальца, не торопясь открыть крышку. Или стоит под прилавком «Костяного Заклада», грязная, сношенная, с растрескавшейся кожей и сбитыми каблуками, притворяясь парой дешёвых сапог, которые бедный человек может купить перед зимой.

К этому утру Никон уже научился бояться не только того, что выглядело страшным.

Страшное, как ни странно, было почти честным. Чёрная коробка Равена, глиняный горшочек с кольцом мясника, железная коробка с зеркальцем, которое ждало взгляда, — все эти вещи хотя бы имели вокруг себя зону молчания. Их не хотелось трогать. Возле них темнел воздух. Саверий Грош доставал для них специальные щипцы, соль, бумагу, мел, короткие свечи с синим огнём и тот самый неприятный голос, которым взрослый человек говорит не с покупателем, а с потенциальной дырой в собственном доме. Опасность там имела форму. Её можно было обойти, записать, поставить на отдельную полку, перевязать красной нитью, взять за неё двойную цену, если найдётся достаточно богатый и глупый клиент.