Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 40 – Евгений Ключников

Но дешёвые вещи, обычные вещи, те самые, которые приносили в лавку в грязных мешках, на верёвках, под мышкой, в корзинах и за пазухой, пугали сильнее. Они выглядели как часть мира, а значит, к ним тянулась рука. В них не было торжественности проклятия. Никакого шёпота, никакого ледяного сияния, никакой театральной мрачности. Старая пряжка. Детская лошадка. Медяк с дыркой. Игла. Ложка. Пара сапог. Человеку не нужно было быть злодеем, некромантом или тайным убийцей, чтобы попасться на такой вещи. Достаточно было устать, замёрзнуть, поверить в дешёвую цену и решить, что хуже уже не будет.

С утра лавка открылась под дождь.

Дождь в Вельмарке был не погодой, а состоянием города. Он не начинался и не заканчивался по-настоящему, только менял плотность: то превращался в мелкую серую пыль, висящую в воздухе и оседающую на ресницах, то падал тяжёлыми косыми нитями, выбивая грязь из щелей мостовой, то становился сырой дымкой, от которой камни чернели, дерево разбухало, а люди начинали пахнуть мокрой шерстью, кислым потом и бедностью. Мёртвая улица под дождём оживала особенно неприятно. Из сточных канав выползали запахи. Из подвалов вытекала мутная вода. Продавцы ругались глуше обычного. Клиенты заходили в лавку быстрее, чем в сухую погоду, и приносили с собой следы города: капли с плащей, грязь с подошв, сырость в голосах и странную решимость избавиться от того, что за ночь слишком громко напоминало о себе в доме.

Никон сидел за писарским столом, перед ним лежала раскрытая книга, чернила, песочница для просушки, кусок тряпки для пера и маленький обрывок бумаги, на котором он с утра, пока Саверий не видел, дописал ещё одно правило к своим тайным заметкам: «Не читать от усталости. Не читать из любопытства. Не читать при Саверии больше, чем нужно». Последнее правило было самым трудным, потому что Грош видел слишком много. Иногда Никону казалось, что хозяин лавки уже не столько проверяет его способность, сколько проверяет самого Никона: где тот соврёт, где промолчит, где выдаст лишнее слово, где испугается не предмета, а вопроса.

После вчерашней цены взгляда Саверий стал осторожнее. Не добрее, конечно. Доброта к нему не имела отношения, как ладан к канализационной крысе. Но осторожнее. Он больше не заставлял Никона читать каждую мелочь подряд, не подсовывал ему предметы без предупреждения и даже, что выглядело почти подозрительно, велел с утра выпить горький настой перед открытием лавки. Настой был мерзким, травяным, с таким послевкусием, будто кто-то заварил старую метлу, но руки после него дрожали меньше. Или Никон хотел в это верить.

— Сегодня смотришь только по приказу, — сказал Саверий, перебирая монеты в ящике. — Если начнёшь пялиться на каждую пуговицу, я завяжу тебе глаза и посажу писать на слух.

— Это повысит точность записей?

— Это снизит риск, что ты опять решишь умереть посреди рабочего дня.

— Забота ваша становится почти трогательной.

— Не обольщайся. Если ты умрёшь, мне придётся искать нового писаря. А грамотные сироты нынче дорожают.

Никон ничего не ответил. Он уже научился понимать, когда последнее слово обойдётся дороже удовольствия от него. С Саверием вообще стоило считать не только медяки, но и фразы. Иногда молчание было самой дешёвой валютой.