Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 396 – Евгений Ключников

— Я знаю, — повторил Саверий тише. — Просто мне хотелось ещё минуту сделать вид, что не знаю.

Никон ничего не ответил.

Через некоторое время Саверий взял перо и дописал условие сам.

Ставка лавки: право скрытого единоличного хранения спорных предметов. В случае поражения заявителя — тройное запечатанное хранение до полного совета. В случае победы заявителя — лавка “Костяной Заклад” признаётся временным независимым хранилищем дела переписанных имён до установления безопасного распределённого архива.

— «Дела переписанных имён», — прочитала Мирана.

— Надо же как-то назвать.

Никон кивнул.

Название было точным. Не полным, но достаточно широким. Вещи, люди, судьбы, дети, должники, свидетельства — всё начиналось с имени, которое можно было переписать, закрыть, ослепить, продать или вернуть.

Осталась последняя ставка.

Жизнь Никона.

Её никто не записал прямо.

Но все понимали.

Саверий закончил вызов так:

Если Гильдия отказывается открыть спор без письменного основания, отказ будет прочитан как невозможность опровергнуть заявленную оценку при свидетелях.

— Наглость, — сказал он сам.

— Рабочая? — спросила Мирана.

— Возможно. Луциан возненавидит.

— Значит, рабочая.

Вызов переписали в пяти экземплярах. Потом ещё в трёх. Саверий ругался, что бумага уходит быстрее соли во время осады, но не останавливался. Нелла растирала песок для просушки чернил. Тев прикладывал к каждому листу маленькую метку деревянной лошадки — не настоящую печать, просто лёгкое касание носом игрушки, после которого бумага будто становилась чуть менее склонной потеряться. Никон не был уверен, работает ли это магически, но не остановил. Иногда связь нужна не для закона, а для тех, кто будет помнить, что лист выходил из лавки не один.

Мирана взяла два экземпляра.

— Один Эльзе. Один свечнице и дальше по улице.

— Эльза может быть под наблюдением, — сказал Никон.

— Поэтому пойду не я.

— Кто?

— Девчонка из прачечной, которая носит чистое бельё в храмовый квартал. Её не знают как нашу. Я ей заплачу.

Саверий нахмурился.

— Деньги?

— Запишите на мой счёт, которого нет.

— У тебя уже огромный несуществующий счёт.

— Вот пусть и растёт.

Саверий махнул рукой, но дал серебряный.

К мастеру Дорну вызов должен был отнести скобянщик через своего племянника, работающего в гильдейских воротах. Свечная торговка получала копию для улицы и ещё одну — для женщины с пуговицами, которая знала всех нижних ремесленников. Угольщик должен был «случайно» показать лист двум клиентам из квартала мастерских. Один экземпляр Саверий собирался отправить прямо Луциану Верру официальным путём, с платой за регистрацию вручения. Последний оставался в лавке, под стеклом, рядом с цепочкой дела.

— Теперь ждать? — спросила Нелла.

— Теперь готовиться к тому, что ждать нам не дадут, — сказал Саверий.

Ответ пришёл быстрее, чем ожидали.

Луциан Верр появился в «Костяном Закладе» на следующий день ближе к полудню. Он пришёл один. Без писаря, без женщины с футляром, без пожилого мастера Дорна. На нём была та же безупречная тёмная одежда, но лицо стало жёстче. Видимо, лаборатория Гильдии уже успела подтвердить достаточно, чтобы он не мог делать вид, будто публичная проба была случайностью. Или, наоборот, не подтвердила, но сам факт вызова ударил по нему сильнее любой лаборатории.