Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 420 – Евгений Ключников

Саверий это понимал.

И всё равно взял её.

Не голыми руками. Через пепельную ткань. Но взял.

— Зачем? — спросил Никон тихо.

Саверий не посмотрел на него.

— Потому что если внизу они попытаются продать тебя как незавершённого Читающего, им понадобится старая цена. А старая цена записана здесь. Лучше пусть эта дрянь будет в моих руках, чем в чужих.

— Вы уверены, что она в ваших?

Саверий наконец поднял глаза.

— Нет.

Это был самый честный ответ из возможных.

Сестра Эльза пришла без сопровождения, в тёмном плаще, с пепельной чашей, малой печатью хранительницы и перевязанной ладонью. На лице у неё уже не было иллюзии, что после сегодняшнего её должность можно будет сохранить простой ложью о порезе. Она переступила порог лавки и сказала:

— У меня есть не больше трёх часов до храмовой смены. После этого моё отсутствие станет официальным.

— Значит, уложимся в четыре, — сказал Саверий.

— Господин Грош.

— Да, да. Три. Ваша любовь к точности делает вас очень неудобным сообщником.

Мирана открыла путь не через известный подвал и не через водяную шахту. Она подвела их к задней комнате, где ещё недавно лежал Эдмар Ретт, похороненный ночью людьми Мёртвой улицы под чужим сараем, но с именем, медальоном и тремя свидетелями. За пустой полкой с тканями она нащупала узкую щель, потянула за ржавую скобу и открыла маленькую дверцу, через которую взрослый человек мог пройти только боком.

— Старый сушильный ход, — сказала она. — Прачки выводили через него воду, когда Сухой канал ещё не был сухим. Потом его заложили. Потом разложили обратно те, кто не любит ходить по улицам.

— То есть все приличные жители Мёртвой улицы, — сказал Саверий.

— Приличных там не было.

— Именно.

Они спустились.

Сначала ход был тесным, пах сырым кирпичом, плесенью и старой тканью. Потом стены разошлись, и под ногами появился камень старше верхнего города. Вельмарк под Вельмарком. Не катакомбы в красивом смысле, не тайный дворец, не забытый храм, а сеть служебных кишок: водостоки, сухие каналы, закладные коридоры, проходы для носильщиков, закрытые выходы из приютов, подвалы мастерских, глухие двери, которые когда-то позволяли выносить то, что не должно было пройти по улицам. Мирана шла первой. В одной руке нож, в другой маленькая сероватая свеча, которую дала свечная торговка. Пламя у неё было почти мёртвым, зато не зеленело даже там, где стены хранили старый воск.

За ней шёл Никон с деревянной лошадкой в мешочке у груди и Иглой ложного шва в пепельной ткани. Потом Эльза с чашей и футляром сапог. Последним — Саверий, прижимая к себе долговую книгу так, будто несёт не оружие, а больное животное, которое может укусить и хозяина, и врага.

Чем ниже они спускались, тем меньше слышали улицу.

Но Никон чувствовал лавку.

Это было новым. Не верёвкой долга, не цепью книги, не обязанностью должника возвращаться к прилавку. Иное. После Ночи Мёртвой улицы и открытия подвала «Костяной Заклад» стал для него не точкой удержания, а узлом связей, который оставался наверху и смотрел через вещи, контракты, людей, имена. Лавка не тащила его обратно. Она держала выход, чтобы он мог вернуться.

Эта разница стоила почти свободы.

В первом подземном зале их ждали вещи исчезнувших детей.

Не хранилище ещё. Преддверие. Старые полки вдоль стен, глиняные чаши, на которых зеленели тонкие метки, коробки с пуговицами, пучки лент, обрывки школьных дощечек, деревянные рыбки, треснувшие амулеты, оловянные солдатики без голов, детские ложки, маленькие перчатки, один башмак с оторванной пряжкой. Всё было разложено слишком аккуратно. Не как память. Как сырьё.