Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 96 – Евгений Ключников

Сердце пропустило удар.

— Воровства времени?

— Ты полчаса спорил со мной об игле. Полчаса рабочего времени. Не думал же ты, что я говорил о чём-то более интересном?

Никон опустил взгляд, пока не выдал себя лицом.

— Нет, хозяин.

— Вот и хорошо. После утренней скупки я покажу тебе, как выглядит долг после штрафов. Для воспитания полезно смотреть на собственную яму сверху.

— Я предпочёл бы из неё выбираться.

— Все предпочли бы. Поэтому ямы и существуют: чтобы предпочтения не мешали бухгалтерии.

Никон промолчал, но внутри что-то дрогнуло.

Долг.

До сих пор его долг был почти абстракцией, хотя и очень болезненной. Огромная сумма в книге, клеймо на руке, власть Саверия, невозможность уйти. Долг был воздухом лавки, а не числом. Он давил постоянно, но не двигался. После штрафа за сапоги стал больше, после испорченной строки — ещё чуть больше, после еды, одежды, лечения, травы — вероятно, тоже. Никон видел записи, но не ощущал процесса. Долг казался не дорогой, а стеной. А из стены не выбираются шагами. Её либо ломают, либо умирают перед ней.

Но если Саверий собирался открыть книгу, значит, там были строки. А где есть строки, там возможно вычитание.

Эта мысль была маленькой. Почти смешной. Но она вдруг оказалась сильнее страха перед спрятанной иглой.

Утро прошло неровно.

Клиентов было мало, но все как назло приносили мелкие неприятности. Женщина с двумя детскими носовыми платками, один из которых каждый раз оказывался влажным, если рядом называли имя умершего ребёнка. Старик с шапкой, от которой чесался лоб у всякого, кто хоть раз крал на рынке. Мальчишка с деревянной ложкой, уверявший, что она сама стучит по миске, если хозяин голоден. Ложка оказалась пустой, зато мальчишка действительно был голоден; Саверий купил её за полмедяка и дал ему кусок чёрствого хлеба, записав в мусорную книгу: ложка пустая, ребёнок шумный, хлеб из старого запаса. Никон не стал спрашивать, почему Грош иногда делал такие вещи. Он уже понимал: если спросить, Саверий назовёт это не жалостью, а способом быстрее выпроводить клиента и не слушать урчание чужого живота у прилавка. Возможно, это даже будет правдой. В Вельмарке хорошие поступки часто приходили в одежде плохих объяснений.

Ближе к полудню пришёл человек с дешёвым предметом, который изменил день.

Это был рыжий стекольщик по имени Корбен, с ожогами на руках и запахом печного жара в одежде. Он принёс маленькую латунную застёжку от кошеля — вещицу настолько незначительную, что Саверий сначала даже не стал брать щипцы.

— Нашёл у себя в мастерской, — сказал Корбен. — Не моя. С ночи лежит на столе. Три раза выбрасывал в канаву, три раза возвращалась в ящик с оплатой. Денег из ящика не берёт, но пересчитывать мешает.

— Каким образом застёжка мешает пересчитывать деньги? — спросил Саверий.

— Когда считаю, всё время выходит на одну монету меньше. Потом пересчитываю — хватает. Потом снова меньше. Подмастерье говорит, это кражная застёжка. Я говорю, что он дурак. Но он после этого уволился.

— Значит, всё-таки не дурак, а осторожный.

Корбен положил застёжку на прилавок. Она была маленькой, тусклой, с простым крючком, каким закрывают дешёвые кожаные кошели. На первый взгляд — пустяк. Но Никон сразу почувствовал знакомое ощущение мелкой неправильности. Не холод, не голос, не кровь. Счёт. Словно где-то рядом не сходились цифры.