Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 99 – Евгений Ключников

Потом он увидел хлебный лоток у перекрёстка. У продавца стояла деревянная миска для мелкой сдачи, куда покупатели бросали медь и откуда брали сдачу сами, под взглядом хозяйки. Общий оборот. Монета там смешается с другими, не будет дара, не будет благодарности, не будет прямой выгоды. Просто войдёт в счёт.

Никон вышел на два шага, положил медяк в миску со сдачей и вернулся.

Саверий наблюдал через дверь.

— Смело. Мог сбежать.

— С клеймом, без денег и с вами за спиной?

— Значит, не совсем глуп.

Никон вернулся к чаше.

Застёжка тихо щёлкнула.

Соль между ней и пустым местом, где лежал медяк, почернела на кончике. Не вся. Только маленькая точка, как клякса в счёте. Потом металл застёжки стал чуть светлее. Не засиял, не очистился чудесно, не вздохнул — просто потерял то неприятное ощущение арифметического сбоя. Никон почувствовал, как в голове словно закрылась открытая скобка.

Перед глазами вспыхнула строка:

[Порча снята]

[Получено: слабый опыт очищения]

А потом ещё одна, совсем короткая:

[Усталость: умеренная]

Он едва не рассмеялся.

Усталость умеренная. Спасибо, что предупредили, когда он уже чувствовал, как дрожат колени.

Саверий взял застёжку щипцами, поднёс серую бумагу, потом медный счетный жетон. Ничего. Пересчитал три монеты рядом с ней, потом ещё раз. Сумма сходилась.

— Получилось, — сказал он.

Не «кажется». Не «забавно». Не «возможно». Получилось.

Никон сел, потому что ноги всё-таки начали подкашиваться. В груди было странно. Не радость даже. Слишком рано для радости. Скорее ощущение, что в непроходимой стене, перед которой он стоял с первого дня, вдруг обнаружилась тонкая царапина. Не дверь. Не окно. Но след, доказывающий: стену можно тронуть.

Он снял проклятие.

Слабое, почти смешное, с дешёвой застёжки, которая искажала пересчёт на одну монету. Но снял. Не Саверий. Не Гильдия. Не храм. Он.

Егор Воронцов, умерший без смысла в съёмной квартире. Никон Гравер, долговой писарь, клеймёное имущество лавки. Человек, который ещё вчера украл иглу и боялся каждого скрипа. Он сделал в этом мире первое действие, после которого стало меньше проклятия, а не больше записей о нём.

Саверий смотрел на него с выражением, которое Никон не сразу понял.

— Что? — спросил он.

— Думаю, сколько стоит это умение.

— Для меня?

— Начинаешь с правильных вопросов. Нет, для меня.

Вечером Корбен вернулся. Саверий продемонстрировал застёжку, заставил стекольщика трижды пересчитать монеты рядом с ней, потом ещё раз закрыть и открыть кошель. Счёт сходился. Корбен был настолько доволен, что заплатил не три медяка, как договорились, а четыре — один сверху «чтобы не возвращалось». Саверий принял дополнительный медяк так, будто милостиво позволил миру исправить ошибку.

Когда клиент ушёл, Грош положил четыре медяка на прилавок.

Никон смотрел на них.

— Твоя работа, — сказал Саверий.

Никон не поверил сразу.

— Что?

— Не притворяйся глухим. От этого долг не уменьшается.

— Это мои деньги?

Саверий рассмеялся.

— Разумеется, нет. В этой лавке твои деньги — это философская категория. Но работа выполнена твоим новым недомоганием. Клиент заплатил за очистку. Значит, часть может пойти в счёт долга.

Может.

Слово было скользким.

Никон медленно поднялся.

— Сколько?

— Один медяк.

— Клиент заплатил четыре.