Книга Погребённый Князь, страница 43 – Евгений Ключников

— Не сегодня, — сказал он и схватил свободной рукой череп Нерика, с размаху ударив им по печати на цепи.

Кость рассыпалась прахом, последняя печать лопнула, цепь почернела и осыпалась. Крышка саркофага открылась сама собой.

Внутри не было никаких украшений, которыми украшают футляры своих любимых мечей знатные персоны. Ни камней, ни золота, ни гербов. Нарушитель Цикла просто лежал на голом железе саркофага.

Длинный и прямой, этот полуторный меч был выкован из чёрного металла Тенебрии. Он был отличным продолжением ночи, в которой жил Северин. Лезвие почти не отражало свет. На нём не было лишних украшений. Вдоль середины лезвия шла тонкая линия, похожая на затягивающуюся рану. Рукоять была обмотана чёрной кожей. Гарда была простой, тяжёлой, с двумя выступами, похожими на оборванные крылья или суставные кости, с которых ободрали мясо.

Погребённый князь протянул руку к Нарушителю. Голоса замолчали. Наступила полная тишина. Он взял меч обугленными руками и холод его власти тут же поднялся от ладоней через руки к плечам и груди вампира. Этот холод не был болезненным, но он был тяжёл и был похож на требование о взаимной службе. Северин ощущал пустоту внутри клинка, предназначенную для душ. Он поднял меч над головой, знаменуя этим жестом начало новой эпохи Эрелона.

Клинок был разборчив — той особенной разборчивостью, что даётся лишь существу, пережившему достаточно веков, чтобы перестать довольствоваться первым, что подвернётся под руку. Нарушитель не принимал случайной смерти, ведь такая смерть годится разве что червям. Не принимал он и жертвы, убитой в слепой ярости: кровь, пролитая в гневе, портится в жилах быстрее, чем вино, забытое на солнцепёке, от которого после этого остаётся только горечь. Клинку нужна была душа, которую Северин отнимет у Белой Бездны осознанно, глядя ей — если у бездны есть глаза — прямо в лицо, точно понимая, чего это будет стоить.

Не уничтожить душу, а украсть. Разница между этими двумя словами была для Северина не тоньше волоса, но и не грубее пропасти — она была всем, ради чего он всё ещё существовал.

Город просыпался неохотно, как просыпается всякий человек, которому нездоровится: сначала ударил малый колокол, потом второй, более низкий, будто вторя первому, потом третий — и с этим третьим ударом над крышами разлился тот особый сумрачный свет раннего утра. Утреннее очищение началось в срок, как всегда, столетие за столетием, с тем упрямым постоянством, с каким тикают часы в заброшенном доме.

Северин был рад этой пунктуальности так, как радуются старому знакомому, чьи сюрпризы и недостатки давно перестали удивлять.

— Этот город так услужлив!.. — произнёс он вслух.

Он не поднимался на поверхность из ямы по лестнице — обратно он скользил, растворившись в тенях. Нарушитель Цикла не противился этой метаморфозе и без всяких проблем поддавался магии Северина. Кости, устилавшие дно ямы слоем в человеческий рост, шептали ему вслед имена — не все разом, не хором, как раньше, а теперь уже вразнобой. Нерик, Эдран, Мара… Все украденные у него души стояли за его спиной плотной вереницей, безмолвной свитой, которую он давно перестал пересчитывать, потому что счёт этот был счётом его собственных поражений, а поражения, в отличие от вина, не становятся слаще с годами.