Книга Сердце проклятого принца, страница 11 – Кристин Бах

«Чудо, — говорила она, — объясняет только то, что объяснять некому».

На теле мужчины были и старые шрамы. Тонкая белая полоса возле ключицы, круглый след под правым ребром, несколько отметин на руках. Не охотничьи царапины. Одна напоминала след от стрелы, другая — от клинка. Человек либо участвовал в войне, либо обладал поразительным талантом находить вооружённые неприятности.

Я расстегнула пояс, чтобы проверить живот. В кожаном кошеле звякнули монеты. Не медяки, которыми расплачивались в деревнях, а серебро и по меньшей мере два золотых. Рядом висел пустой чехол для ножа. Самого оружия не было.

Внутри камзола обнаружился узкий потайной карман. Я нащупала твёрдый предмет и остановилась.

Личные вещи больного не относились к лечению. Но если там лежало письмо или знак, способный объяснить, кого я впустила, разумнее было посмотреть сейчас, чем ждать, пока неизвестные «они» постучат в дверь.

Я вытянула маленькую серебряную застёжку. На овальном щитке был выгравирован чёрный волк с поднятой головой, а над ним виднелась крошечная корона. Герб я не узнала. Волки украшали вывески, печати и надгробия во многих северных графствах: здесь ценили верность стае, силу и умение переживать суровые зимы. Корона могла означать преданность монарху, службу при дворе или обычное тщеславие владельца.

Застёжку я завернула в кусок полотна и положила вместе с кошелём в верхний ящик буфета. Потом сняла с его пальца простое светлое кольцо. Внутри обнаружилась надпись, но буквы были слишком мелкими, а времени рассматривать их не осталось: мужчина вдруг вдохнул полной грудью и выгнулся.

Повязка сразу потемнела.

Я прижала ладонь к ране. Незнакомец застонал, дёрнулся и попытался оттолкнуть меня. Глаза не открыл, но пальцы снова сомкнулись на моём запястье.

— Тише. Вы в доме. Я пытаюсь остановить кровь.

— Лошадь… — Голос был хриплым, почти неразборчивым. — Не ведите к оврагу.

— Здесь нет лошади.

— Подпруга… ножом…

Его хватка ослабла. Голова повернулась к огню, дыхание снова стало частым и поверхностным. Я замерла над ним.

Подпруга, перерезанная ножом, не имела отношения к медведю. Если, конечно, я правильно расслышала. Человек с большой потерей крови мог говорить о вчерашнем седле, давней войне или сне, в котором лошади пользовались столовыми приборами. Делать выводы было рано, я лишь запомнила слова.

До рассвета пришлось трижды менять повязку. Кровь понемногу остановилась, зато поднялся жар. Я укрыла больного тонким одеялом, оставив раненое плечо свободным, и каждые четверть часа давала воду. Глотать он почти не мог. Большая часть стекала по подбородку, пропитывала полотенце и добавляла ещё одну заботу к тем, которых и без того хватало.

Когда огонь начинал гаснуть, я подбрасывала полено. Когда веки слипались, умывалась холодной водой. Когда становилось страшно, считала удары его пульса и убеждала себя, что до следующего счёта он обязан дожить.

За окном посерело. Дождь прекратился перед рассветом. С крыши ещё падали тяжёлые капли, в саду кричали проснувшиеся птицы. Рыжка задремала возле двери, положив морду на лапы, но при каждом движении больного открывала один глаз.

Я поднялась на затёкших ногах и подошла к окну. Ночью мне казалось, что двор полон чужих теней. При дневном свете всё выглядело почти обычно: мокрые яблони, поваленная ветка у плетня, лужи на дороге. Только возле калитки темнели следы, взяв топор вышла проверить свои догадки.