Книга Сердце проклятого принца, страница 121 – Кристин Бах

Поцелуй Элизы уничтожил весь мой опыт.

Она отвечала неловко, слишком искренне и без всякого расчёта. Не пыталась понравиться, не угадывала моих желаний — просто прижималась ко мне так, словно тоже слишком долго запрещала себе это. Её губы дрожали. Под ладонью бешено билось сердце. Я чувствовал каждый вдох, тепло живота, тонкую шею под пальцами и хотел больше с такой силой, что волк внутри рванулся к ней, признавая раньше человека. Моя.

Нет. Не моя. Элиза особенно ясно объяснила это у озера, а я всю жизнь путал желание защитить с правом обладать.

Но в тот миг она сама держала меня и не отступала. Хрупкое позволение опьянило сильнее вина. Я углубил поцелуй, притянул её ближе и забыл о снеге. Прикосновение Элизы прогнало холод, годами живший под рёбрами. Я не сразу это понял — лишь почувствовал, что могу дышать свободно, что сердце бьётся без привычной ледяной тяжести и что впервые за девять лет тело принадлежит только мне.

Потом она упёрлась ладонями мне в грудь. Я отпустил сразу. Пощёчина была заслуженной. Щека загорелась, но эта боль показалась почти облегчением. Элиза не позволила одному поцелую стереть всё, что я сделал. Не превратилась в ещё одну женщину, готовую простить жестокость за минуту желания. Она снова оказалась сильнее меня. Хуже пощёчины были слова.

Элиза сравнила меня с Седриком и Мерсером. Я хотел возразить, ведь никогда не принудил бы её к браку и остановился бы при первом отказе. Но различия, которыми я собирался оправдаться, ничего не меняли. Каждый из нас решил, что лучше знает, что ей нужно. Один применил силу. Другой — доброту, за которую ожидал награды. Я пользовался властью, ревностью и умением ранить.

«Вы хотите, чтобы кто-то увидел вашу душу, но сами показываете её маленькими кусками и наказываете, если человек не угадывает остальное».

Ни одна женщина прежде не говорила со мной так. Одни хотели принца, другие — мужчину, третьи мечтали победить проклятие, о котором слышали лишь красивую часть. Я испытывал их, дразнил, заставлял выбирать между мной и богатством, а затем с торжеством обнаруживал именно то, что заранее решил найти.

Элизу я тоже поставил перед судом, не объяснив обвинения. И всё же она сказала «любить». Я услышал. Разумеется, услышал. Волк внутри меня услышал ещё раньше и рвался вперёд, требуя схватить женщину, повторить поцелуй, добиться остальной правды. Но впервые желание получить ответ показалось менее важным, чем её право не давать его.

Когда Элиза попыталась идти и нога подломилась, сердце снова сорвалось. Подхватив её, я почувствовал, насколько она холодная и лёгкая. Слишком лёгкая для женщины, которая таскала воду, работала в лазарете и однажды почти втащила меня в дом. Под плащом дрожали плечи, дыхание было неглубоким, на щеке осталась грязная полоса.

Она потребовала поставить. Я не смог.

Не из желания снова решить за неё. Просто руки отказывались разжиматься. Ещё час назад я представлял, как найду это тело безжизненным под снегом. Теперь Элиза была у меня на руках, тёплая, сердитая, живая, и я готов был нести её до самого Эшворта, до столицы, до края королевства — куда угодно, лишь бы продолжать чувствовать удары сердца у своей груди.

Она назвала меня невозможным человеком и заявила, что ненавидит. Я заслужил и это.