Книга Сердце проклятого принца, страница 122 – Кристин Бах

В карете было ещё хуже. Овчина сползала с её плеч, колено распухало, ресницы слиплись от растаявшего снега. Я несколько раз поднимал руку, чтобы поправить мех, и останавливался. После всего случившегося даже забота могла стать новым вторжением. Приходилось сидеть напротив, слушать её дыхание и ждать, пока сама попросит. Элиза не попросила.

У входа в Эшворт она едва держалась на ногах. Потом Сесилия назвала её беглянкой и дамской обидой. Я увидел, как Элиза побледнела, и понял: ещё одного удара сегодня не будет. Ни от Сесилии, ни от меня, ни от кого в этом доме. Если ради этого требовалось выставить женщину, делившую со мной семь лет, следовало сделать давно.

Когда я поднял Элизу на руки перед слугами, она возмутилась. Шёпот вокруг не имел значения. Завтра половина графства могла обсуждать, почему хозяин Эшворта босиком принёс лесную лекарку из зимнего леса. Мне было безразлично. Её тело снова оказалось у моей груди, рука обвила шею, а лицо на мгновение приблизилось так, что я почувствовал дыхание на коже.

Я хотел нести медленнее. Хотел, чтобы лестница никогда не заканчивалась. И одновременно мечтал скорее передать её Кларе, потому что боялся снова забыть: объятия, которых женщина не выбирала, не становятся менее властными от нежности.

У двери голубой спальни пришлось отпустить. Я дождался горничную, пообещал выслушать утром и ушёл в свои комнаты. Сделал всё правильно — слишком поздно и потому без права гордиться.

Смежная дверь была закрыта. Та самая, через которую Элиза однажды пришла ко мне с отчётом и распущенными волосами. Та, которую оставила открытой после нашего поцелуя. Теперь между нами снова стояло дерево, замок и её решение.

Я подошёл и положил ладонь на створку.

За стеной двигались люди. Клара ставила ванну, госпожа Марш отдавала распоряжения, сестра Агнес ругала больную за ушиб. Я слышал всё. Воду, звон посуды, тихое поскуливание Рыжки. Один раз Элиза рассмеялась — слабо, но по-настоящему, — и напряжение в груди немного отпустило.

Можно было войти через коридор. Я имел ключи от каждой комнаты Эшворта. Мог спросить о ноге, лично убедиться, что она поела, потребовать врача и назвать всё это заботой. Я остался за дверью.

Слуги ушли далеко за полночь. Клара погасила свечи. Рыжка несколько раз прошлась по комнате и улеглась возле кровати. Дыхание Элизы постепенно стало глубоким и ровным. Только тогда я понял, что всё ещё стою, прижав ладонь к дереву.

Ноги не устали. После превращения тело быстро восстанавливалось, снег не оставил даже красных следов. Усталость была другой. Девять лет я считал себя обречённым человеком и потому позволял себе обращаться с чужими чувствами так, словно мой страх важнее их боли. Сегодня Элиза едва не исчезла из моей жизни не из-за феи, дяди или приближающегося срока. Из-за меня.

За дверью спала женщина, которуюя любил.

Признание пришло без торжественной ясности. Я просто больше не смог назвать чувство иначе. Не желание. Не благодарность за спасение. Не надежда избавиться от проклятия. Если бы Элиза утром уехала и этим обрекла меня на смерть, я всё равно хотел, чтобы она уехала свободной и больше никогда не плакала из-за моих слов.

Вот что оказалось любовью. Не право удержать. Готовность открыть ворота собственными руками. Я простоял возле смежной двери до рассвета. Иногда убирал ладонь, отходил к камину, но через несколько минут возвращался, прислушиваясь к дыханию. Один раз половица скрипнула. Элиза за стеной пошевелилась, и я замер, боясь разбудить. Хотел постучать, попросить разрешения войти и сказать всё сразу. Не стал.