Книга Сердце проклятого принца, страница 4 – Кристин Бах

Она висела возле печи, потёртая на сгибах, с маленькой заплаткой у бахромы. Маменька набрасывала её, когда выходила ранним утром кормить кур, укрывала ею больных детей, сворачивала валиком под поясницу роженицам и однажды поймала в неё разозлённого гуся. Шаль следовало выстирать. Или сложить в сундук. Или отдать кому-нибудь, кому она ещё могла согреть плечи.

Я прижала шерсть к лицу и почувствовала знакомый запах: дым, лаванда и чуть-чуть камфары.

Колени ослабли. Я опустилась на лавку, всё ещё держа шаль, и впервые за семь дней позволила себе ничего не делать.

Дом сразу стал огромным.

Раньше он казался маленьким: две спальни, общая комната с печью, кладовая и пристроенная маменькой лечебница, где стояли шкафы с травами. Мы постоянно сталкивались в дверях, спорили, кому мешает корзина, и жаловались, что книги вытесняют посуду. Теперь между стенами появилось слишком много воздуха. Тикали часы. В остывающей печи осыпались угли. За перегородкой коза Лепёшка требовательно мекнула, напоминая, что чужое горе не освобождает от вечернего молока.

Я вытерла лицо шалью.

— Иду, — сказала я козе. — Хоть ты не притворяйся умирающей от недостатка внимания.

Лепёшка не притворялась. Она была совершенно уверена, что именно от этого и умирает.

К темноте я управилась со скотиной, закрыла курятник и принесла в дом охапку дров. Есть не хотелось, но маменька считала отказ от ужина разновидностью дурного воспитания. Я разогрела похлёбку, отрезала хлеб и заставила себя проглотить несколько ложек. За столом напротив стояла пустая чашка. Я убрала её в шкаф.

Потом достала тетрадь запасов. До зимы требовалось купить два мешка муки, соль для мяса, ламповое масло и ещё одну пару тёплых чулок. В саду созревали яблоки и сливы. Нужно было собрать корни алтея, выкопать валериану, срезать последние стебли зверобоя и перебрать сушившиеся под крышей травы. Крышу над кладовой действительно следовало залатать: после вчерашнего дождя на балке выступило тёмное пятно.

Денег в мешочке Марты хватало на самое необходимое. Если продать часть мазей и сиропов на осенней ярмарке, можно было купить шерсть и новый котелок. Старый протекал по шву, и маменька всю весну собиралась отнести его лудильщику.

Планы ложились на бумагу ровными строчками. От них становилось спокойнее. Зима больше не выглядела огромным зверем, ожидавшим за дверью. Она распадалась на мешки муки, связки лука, поленницы и часы работы.

Я как раз подсчитывала, сколько свечей можно отлить из оставшегося воска, когда во дворе залаяла Рыжка.

Не тем ленивым голосом, которым она приветствовала соседских детей. Собака захлёбывалась низким, злым лаем и рвалась на цепи.

Я замерла, прислушиваясь.

По дороге приближалась лошадь.

Сельчане ездили на низкорослых рабочих кобылках, шаг которых я научилась узнавать издалека. Сейчас копыта били размеренно и тяжело. Хороший конь, подкованный на все четыре ноги. Всадник не торопился.

Маменькино предупреждение вернулось сразу, будто она произнесла его из соседней комнаты.

Запри дверь, если снова приедет один.

Я закрыла тетрадь, сняла с полки тяжёлый железный подсвечник и только потом подошла к окну.

У калитки остановился сэр Седрик Харроу.

Он сидел на гнедом жеребце так непринуждённо, словно родился в седле и с тех пор спускался на землю лишь затем, чтобы окружающие могли лучше рассмотреть его сапоги. На нём был тёмно-зелёный охотничий камзол, светлые бриджи и высокие сапоги с серебряными шпорами. Волосы цвета спелой пшеницы лежали безупречными волнами, хотя от усадьбы до нашего дома было больше шести миль лесной дороги.