Книга Удмуртские мифы. От Инмара и Матери солнца до свадьбы леших и половинчатого человека, страница 43 – Мария Сухова

Женская физиологичность мужского существа должна бы удивлять слушателя. Но если помнить о принципе исторической динамики ритуала и мифа, то более архаичная женская природа мужского персонажа становится вполне объяснимой и дополняет характеристики его половинчатости. Невидимость или слепота палэсму́рта, в зависимости от того, откуда наблюдать, призваны подчеркнуть его не-живость. В коллекции текстов Г. Е. Верещагина мужские и женские духи вообще функционально замещаемы: Иван Прокаженный и кузьпинёму́рт по своим внешним признакам и действиям вполне адекватны кукри-бабе́ и калмык-кышно́. Наконец, гендерная принадлежность существа-инициатора и неофита могут как совпадать, так и разниться. Поэтому в одной из сказок из коллекции П. М. Богаевского мальчик, осматривая в лесу ловушки, встречает девушку, спасая которую получает волшебный подарок [Богаевский, 1892: 171], а три сестры встречаются с кузьпинёму́ртом – длиннозубым человеком [Верещагин, 1995: 156–157].

Испытания: транзиция

Транзиция – переход, в течение которого неофит проходит различные испытания.

Положение неофита определяется текущим моментом и обозначается как лиминальное: «Лиминальные существа ни здесь, ни там… Они – в промежутке между положениями, предписанными и распределенными законом, обычаем» [Тэрнер, 1983: 169]. Сказка указывает не только на сам факт неопределенности, но и вслед за ритуалом подчеркивает нарочито сниженный статус. Это состояние страдания, недостаточности. Поэтому неофит часто превращается в сироту, бедного юношу, в падчерицу или нелюбимую дочь, сноху-неумеху и т. п. Почти все виды испытаний сказочных героев в той или иной степени выглядят как унижение, принуждение или устрашение, а в наиболее толерантном варианте как проверка.

Гендерная дифференциация инициационного пространства сказки предельно проявляется в испытаниях. Источники позволяют выделить и общие, и особенные для каждой гендерной группы виды испытаний. Но любой попавший в гости к лесному духу теряет свободу – находится он в избушке кукри-бабы́ или под деревом общается с нюлэсму́ртом, от которого просто так не уйдешь.

Расхожий афоризм убеждает нас, что мужчины не плачут, однако в сказке независимо от пола герой плачет, ведь часто он сирота, беден, боится, и к тому же в плену. В отношении женских слез можно, конечно, вспомнить царевну Несмеяну. Слезы Несмеяны делают ее спящей, мертвой, еще не родившейся к жизни, не взрослой. Заставляет рассмеяться, будит ее поцелуй царевича, что обнаруживает и эротический подтекст сюжета. Однако было бы неправомерным прямое сопоставление сюжетов и мотивов русского или более широкого мирового и удмуртского сказочного текста – в частности, потому, что Несмеяна пребывает в плаче, а героиня удмуртской сказки плачет по конкретному случаю. Однако в некоторых сказках, где герой попадает в лес, потому что идет искать невесту, можно найти своеобразный «намек на Несмеяну»: герою приходится выбирать из трех девушек, и он решает выбрать ту, которая засмеется (см. главу 5). Слезы открывают неофиту дорогу к спасению: «Именно после того, как [герой] заплачет, ему на выручку является волшебный помощник» [Морозов, 2007: 55].

Испытание страхом – одно из самых важных, поскольку учит распознавать страхи и управлять ими. Победившие страх обычно остаются в живых, возвращаются домой. Часто сказка создает ситуацию, в которой человек выживает, «взяв на испуг» духа – палэсму́рта, нюлэсму́рта. В этом случае герой узнает, что духи тоже подвержены страху. Однако если желание испытать страх для героя было самоцелью, спасаясь, ему приходится дорого заплатить: например, обрезав себе руку по локоть.