Книга Ретроградный Меркурий для попаданки, страница 80 – Олеся Герус

Решение это далось мне тяжелее любого другого выбора за всю мою жизнь в двух мирах, — но, лёжа в темноте спальни, я цеплялась за одну простую мысль, которая помогала не сорваться в отчаяние окончательно: иногда честность требует не громких признаний и решительных побегов, а тихого, незаметного мужества продолжать жить дальше, даже когда сердце настойчиво требует обратного.

Зарайя ворвалась в мой дом без стука, растрёпанная сильнее обычного, с древним, потрёпанным манускриптом под мышкой и выражением лица человека, только что перевернувшего собственное представление о мироздании. Седые пряди выбились из-под платка сразу в трёх местах, на кончике носа темнело пятно чернил — верный знак того, что она провела за расшифровкой не один час, — а от неё самой пахло архивной пылью, воском и чем-то затхлым, похожим на запах старой кожи и позабытых веков, въевшийся, казалось, в саму ткань её платья.

— Нашла, — выдохнула она, едва переступив порог, и голос её дрожал от плохо сдерживаемого волнения. — В самых нижних архивах Коллегии, там, где хранят документы времён ещё до династии Сольмар. Никто не заглядывал туда столетиями.

Пискля, дремавший на подоконнике, приоткрыл один глаз, оценил взъерошенный вид Зарайи с почти профессиональным интересом и заметил:

— Судя по количеству пыли на твоём платье, ты не заглядывала туда, а буквально штурмовала архив в одиночку. Это чернильное пятно на носу, кстати, придаёт тебе вид особо взволнованного барсука.

— Не сейчас, Пискля, — отмахнулась Зарайя, даже не взглянув на него, что само по себе было признаком крайней степени возбуждения — обычно она находила силы огрызнуться на любую его колкость.

— Что нашла? — спросила я, откладывая перо, которым как раз составляла очередное толкование для клиента.

— Пророчество, — сказала Зарайя, раскладывая манускрипт на моём столе с почти священным трепетом. — Древнее, зашифрованное настолько плотно, что три поколения Провидцев объявляли его нерасшифровываемым и оставляли пылиться дальше. Я потратила две недели, сопоставляя символы с современными таблицами толкований, и, кажется, наконец разобрала смысл.

Я склонилась над пожелтевшими страницами, разглядывая замысловатые знаки, действительно не похожие ни на один шрифт, что мне доводилось видеть при дворе.

— И что там говорится? — спросила я, чувствуя, как против воли внутри просыпается что-то похожее на осторожную надежду.

Зарайя ткнула пальцем в центральный отрывок, обведённый её собственными пометками на полях.

Пискля слетел с подоконника и приземлился прямо на край стола, наклонив голову так низко над манускриптом, что едва не клюнул древний пергамент.

— Дайте и мне взглянуть, — потребовал он. — Я, между прочим, единственный из присутствующих, кто застал написание половины архивных документов Коллегии лично. Возможно, помню контекст.

— Тебе едва ли исполнилось семь лет, судя по твоим собственным рассказам, — заметила Зарайя, отодвигая манускрипт подальше от его любопытного клюва.

— Вороний возраст течёт иначе, — с достоинством парировал Пискля. — Один год у нас засчитывается за пять человеческих в вопросах мудрости и за половину человеческого в вопросах слуха. Не буду вдаваться в детали расчётов, это сложная наука.