Книга Любовь, космос и цена свободы, страница 70 – Катерина Дэй

Он чуть фыркнул, будто сам над собой посмеялся:

— Да уж, мечтать не вредно. Особенно когда за стеной принцесса планирует побег к уткам.

Но следом за этой тоской пришла другая, более трезвая мысль: он не может уйти. Не сейчас.

— Я не могу уйти, — прошептал он почти беззвучно, так, чтобы даже стены не услышали эту слабость. — Пока не могу.

И в этом «пока» было не обещание сбежать при первой возможности, а твёрдая клятва: он останется до тех пор, пока угроза не исчезнет. До тех пор, пока Линна не будет в безопасности. Даже если ради этого придётся забыть запах аэлорских травах и научиться спать в чужой тишине, где вместо шёпота ветра скрип половиц и шёпот придворных.

Алор с улыбкой взглянул на дверь принцессы.

«Своевольная, — подумал он, чуть усмехаясь в темноту. — Прямо как аэлорские девушки. Те тоже не смотрят в пол и не шепчут вежливые глупости. Они говорят прямо: либо в лицо, либо вообще ничего. И если уж злятся, то так, что стены дрожат».

Он вспомнил, как обвил её хвостом — не грубо, но твёрдо, чтобы не дать ей снова сорваться в какой-нибудь безумный протест. В тот миг он вдруг почувствовал не сопротивление, а живую, тёплую упругость её тела, упрямую силу, спрятанную под шёлком её одежд. И не сдержался — лёгким движением провёл кисточкой хвоста по её щеке. Совсем на мгновение, почти случайно. Но это прикосновение будто оставило в ней тихий отзвук: не страх, не покорность, а что-то вроде удивлённого любопытства.

«Будто ей понравилось», — мелькнуло у него в голове, и от этой мысли уголок рта снова дёрнулся в полуулыбке.

Линна напоминала ему аэлорок таких же своенравных, капризных, своевольных, которые скорее укусят, чем скажут «да» просто потому, что так положено. Если бы у неё были клыки и хвост, он бы точно принял её за свою. Даже походка у неё была какая-то хищная, лёгкая, будто она всё время балансирует на грани: вот-вот сорвётся в бег или в крик.

Но она не его расы. И это, как ни странно, было хорошо. Линна… она другая. Чужая. Непредсказуемая. И именно поэтому с ней можно было оставаться профессионалом — тем самым «щитом», о котором говорил король. Да, она выводила его из себя своими колкостями, своими попытками всё контролировать, своим упрямством, которое будто специально создано, чтобы испытывать терпение. Но в этом упрямстве была и сила. И он начинал уважать эту силу.

«Пусть злится, — думал Алор, скользя взглядом по тёмным очертаниям комнаты. — Пусть язвит. Главное, чтобы жила. Чтобы не стала разменной монетой в чужой игре».

Наконец, он улёгся на кровать, вытянулся и прикрыл глаза. В голове всё ещё крутились обрывки мыслей, как упрямые осколки, которые никак не хотели складываться в цельную картину. Он пытался поймать одну и удержать, но усталость потихоньку брала своё, стирая острые углы дня, сглаживая резкость чужих слов и тяжесть собственных решений.

Алор подложил руку под голову и чуть нахмурился, будто сам себе не хотел признаваться в том, что думал дальше:

«Если бы она была слабой, было бы проще. Слабых защищают, не задумываясь. А таких, как она, приходится уважать, пока защищаешь. И это… сложнее. Но честнее».

Он снова прислушался к тишине, которая медленно просачивалась сквозь стены, оседала на шторы, пряталась в складках покрывала. И когда тишина наконец взяла верх, он провалился в сон — не глубокий, настороженный, готовый в любую секунду сорваться с кровати, если где-то скрипнет половица или тихо вскрикнет принцесса. Но всё было спокойно. Только мадам Бёрн время от времени ворчала, будто сторожевой пёс, который даже во сне не забывает, что он на посту.