Книга Сакура в его ладонях, страница 109 – Ника Летта

Затем он медленно поднял голову и нашёл меня глазами. Учительница ждала ответа, весь класс смотрел на него, а он смотрел на меня.

Во рту пересохло.

Мальчик прошёл между партами; шаги утонули в обычных звуках класса. Возле меня оставалось свободное место. Он дошёл до него и сел. Учительница не остановила его и к перекличке пока не вернулась.

Хару держал спину прямо и почти не двигался. В этой неподвижности было речное упрямство: вода выбрала русло и шла по нему без колебаний.

От него пахло холодными камнями и летней грозой. Он наклонился ко мне.

— Назови меня сама, — прошептал он.

Его просьба должна была озадачить меня сильнее. Вместо этого ответ пришёл легко, и собственная готовность дать незнакомцу имя напугала меня. Оно уже ждало где-то в памяти, хотя я не могла вспомнить, откуда его знала.

Я посмотрела в окно.

За стеклом падали лепестки сакуры. Белые и розовые, они кружили в воздухе маленькими рыбами в невидимой воде. Один лепесток коснулся стекла, задержался на мгновение и медленно соскользнул вниз.

Весна, подумала я.

— Хару, — сказала я.

С этого дня его называли Хару. Я не знаю, появилось ли это имя в школьных документах и стал ли кто-нибудь всерьёз выяснять, откуда пришёл мальчик и где его родители.

В детстве взрослые совершают много непонятных поступков, полагая, что дети ничего не замечают. Мы замечаем, хотя смысл увиденного часто приходит гораздо позже. После занятий за Хару никто не пришёл.

Учительница долго разговаривала с директором в коридоре. Тот несколько раз поправил очки и всё поглядывал на Хару с выражением человека, который безуспешно перебирает старые воспоминания.

Ещё я замечала, как при появлении Хару у школьного пруда по воде расходилась мелкая рябь даже в безветренные дни. В семь лет меня это не пугало.

Мир ребёнка и без того наполнен чудесами, которым взрослые успели придумать обычные названия. Вода могла узнать Хару. Я ведь тоже его узнала.

На первом уроке нам раздали тетради и карандаши. Хару изучал карандаш с такой серьёзностью, с какой разглядывают маленький меч перед первым боем.

Я терпела целых полминуты, а потом наклонилась к нему.

— Ты что, никогда раньше не писал?

Он перевёл взгляд на меня.

— Писал?

— Ну да. Карандашом.

Я показала на своём, как правильно держать. Хару попытался повторить и обхватил карандаш всей ладонью.

— Нет, не так.

Я подвинулась ближе и поправила ему пальцы. Его кожа хранила холод горного ручья ранним утром — тот самый холод, от которого человек сразу отдёргивает руку и ещё долго чувствует воду на пальцах.

Хару вздрогнул. Я убрала руку.

— Больно?

Он покачал головой.

— Люди редко касаются того, чего не понимают.

Я нахмурилась.

— Ты странный.

— Да.

Ответ прозвучал спокойно, и мне стало неловко. Другие дети на его месте обиделись бы, начали спорить или полезли драться. Хару принял мои слова без возражений, как имя, которое ему подошло.

— Я тоже иногда странная, — сказала я.

Теперь он разглядывал меня с интересом.

— Почему?

— Сегодня утром я решила, что лепестки идут в школу.

Хару повернулся к окну.

— Они идут к воде.

— Все?

— Не все. Некоторые теряются по дороге.

— А это плохо?

Он не спешил отвечать и продолжал смотреть на падающие лепестки.

— Плохо, если их никто не ждёт.

Я не поняла его ответа. Но оставить его без своих слов почему-то не смогла.