Книга Сакура в его ладонях, страница 18 – Ника Летта

— Когда?

Она провела ногтем по краю лепёшки, будто снимая невидимую крошку.

— В прошлый раз.

— Это было много лет назад.

— Разве? — произнесла она легко, почти лениво, и у меня на миг перехватило дыхание.

Для неё время, казалось, теряло привычную твёрдость, становилось мягким и податливым, словно тесто под ладонями. Я слизнула с пальца сладкий сироп и проследила за её взглядом. Под мостиком темнела вода. Черты её лица собрались, тело едва заметно напряглось, будто она уловила движение раньше, чем его можно было увидеть.

— Он становится смелее.

Я невольно обернулась, под мостом было тихо, только вода, тёмная, почти неподвижная.

— Кто?

Она не сразу ответила. Пальцы её едва заметно постучали по перилам — раз, другой, в том же ритме, что когда-то отзывался в дереве. И только потом она улыбнулась снова.

— Тот, кто считает, что молчание — это добродетель.

Вода под мостом дрогнула, совсем чуть-чуть. Будто услышала своё имя. Я посмотрела вниз.

— Вы тоже его знаете?

— Я знаю многих, кто притворяется туманом, дождём и чужой удачей.

У меня похолодели пальцы, но страха не было. Только странное, почти обидное чувство: будто о моей тайне давно знают все, кроме меня.

— Он человек?

Госпожа Лиса долго смотрела на меня. Улыбка на её лице стала мягче.

— Пока нет.

В тот вечер я шла домой через туман. Он поднялся внезапно, густой и белый, закрыл крыши, заборы, бумажные фонари у лавок. В такие дни город казался не настоящим, а нарисованным тушью на влажной бумаге.

Зимой я слегла после трёх ночей без сна. В доме один за другим останавливались путники. Они входили, стряхивая с хакама налипший снег, приносили с собой запах отсыревшей дороги и вести, за которыми чай оставался нетронутым и остывал в чашках.

От жара комната теряла очертания. Стены приближались к постели и снова уходили назад, потолок плыл над головой тёмной водой. За окном шёл первый снег — лёгкий, неспешный, редкими хлопьями.

Среди ночи меня разбудил холод. Он разом заполнил комнату — чистый, белый, завораживающий.

У окна стояла женщина в светлом одеянии. Длинные волосы серебрились в темноте, а на спокойном лице лежала давняя печаль человека, много лет оплакивающего одну потерю.

С годами Акико открывалась всё больше. К сакуре её тянуло с раннего детства: сначала она ловила лепестки раскрытыми ладонями, позже начала доверять дереву свои мысли.

Её взгляд был устремлён в пол.

— Ты всё ещё здесь, — сказала она.

Половицы тихо скрипнули, и вода в чашке у постели пошла мелкой рябью. У окна раздался тяжёлый вздох.

— Упрямый.

Я хотела спросить, кому предназначались эти слова, но язык словно налился свинцом. Незнакомка обернулась. Холод её взгляда больше походил на усталость, чем на гнев.

— Бедное дитя, — прошептала она. — Тебя любят той любовью, что держит крепче, чем умеет отпускать.

Обида вспыхнула неожиданно — за того, кто пока оставался для меня безымянным.

— Хватит, — сорвалось с губ.

Бровь незнакомки чуть дрогнула.

— Чего?

Ответ тонул в спутанных чувствах. Наружу вырвалось единственное:

— Он добрый.

Молчание сомкнулась вокруг нас. Рябь в чашке улеглась. Незнакомка долго всматривалась в моё лицо, а затем её губы тронула едва заметная улыбка.

— Значит, ты уже слышишь его.