Книга Хулиганка для нага, страница 120 – Алиша Михайлова

Он наклонился ещё ближе — я чувствовала его дыхание на своих губах, горьковатое, с запахом трав и власти. Мои ресницы дрогнули, глаза закрылись сами собой. Сердце колотилось где-то в горле, и я отчётливо слышала каждый удар. По коже побежали мурашки, а где-то внизу живота вспыхнуло и заныло так сильно, что я чуть не застонала. Пальцы на ногах непроизвольно поджались, и я вся превратилась в одну сплошную оголённую струну.

«Дура, — шепнул внутренний голос, — Беги». Но ноги не слушались. И руки не слушались. И губы, проклятье, губы тянулись к нему сами.

— Если ты уйдёшь домой... — его голос прозвучал хрипло, почти сдавленно, и я почувствовала вибрацию его слов на своей коже, где-то на грани поцелуя. — Я останусь здесь. Один.

Он чуть отстранился, и я увидела его лицо в двух сантиметрах от своего. Хвост сжался чуть сильнее, прижимая меня к нему, а руки на лице наоборот погладили — большими пальцами по скулам, едва-едва, вызывая новый прилив жара.

— А я, знаешь, не любитель одиночества, — он склонил голову, и его губы оказались в миллиметре от моих. — По крайней мере, теперь.

Он не договорил. Потому что в следующую секунду его губы накрыли мои.

Не нежно. Не спрашивая. Хвост сжался на талии, притягивая меня вплотную, так, что я грудью ощутила твёрдость его тела, каждую мышцу под тканью рубашки.

Его губы оказались горячими. Сухими. И такими требовательными, что у меня перехватило дыхание. Он целовал так, будто хотел выпить меня всю — медленно, глубоко, с каким-то отчаянным голодом. Язык скользнул по моей нижней губе, заставляя приоткрыться, и я послушалась. Потому что хотела того же. Потому что всё внутри давно кричало «да».

Мои руки сами поднялись к его груди, вцепились в ткань, сжали. Пальцы нащупали пуговицы, и я вдруг вспомнила, как он расстёгивал свою рубашку тогда, в саду, чтобы накинуть на меня. Сейчас я хотела расстегнуть их сама. Где-то на грани сознания я услышала свой тихий стон — или это он? Хвост тем временем гладил меня по пояснице, спускался ниже, к бедру, поднимался обратно, и от каждого его движения по коже шли мурашки.

Он целовал. Я отвечала. Воздух между нами исчез, превратившись в один сплошной жар. Голова шла кругом, и я уже не понимала, где я, кто я, и есть ли вокруг хоть что-то, кроме его губ, его рук, его хвоста.

А потом он чуть ослабил хватку — ровно настолько, чтобы я могла вдохнуть. Но не отстранился. Его лоб всё ещё касался моего, губы — моих губ, и я чувствовала его дыхание, рваное, горячее.

— Двух поцелуев мало, чтобы я захотела остаться, — выдохнула я прямо в его губы, и голос мой прозвучал хрипло, с вызовом.— Я, знаешь ли, циркачка. Меня дешёвыми фокусами не купишь.

Он усмехнулся. Я почувствовала эту усмешку — вибрацией на своих губах.

— А кто сказал, что я буду использовать дешёвые фокусы? — его голос стал ниже, почти мурлыкающим. — Я готов сделать всё, чтобы ты захотела остаться.

Он снова поцеловал меня. Но теперь — медленнее. Сначала уголок моих губ — нежно, едва касаясь. Потом щеку — туда, где ещё не высохла солёная дорожка от слезы. Я почувствовала, как его губы скользят по моей коже, и внутри всё оборвалось.

«Мы в саду, — мелькнуло в голове сквозь туман. — Вокруг вода шумит. Птицы поют. Какая-то цапля каменная стоит и пялится на нас. А я стою посреди этого парка с императором, который… который целует меня. Это всё не правильно. Абсолютно не правильно... Но так хорошо, — добавила другая часть меня, та, что устала быть умной. — Так чертовски хорошо».