Книга Я приручила безумного Генерала, страница 8 – Аматариэль Джулианна Кортес

Всё шло по плану.

Утро началось с тишины. С той особенной, звенящей тишины, которая бывает перед грозой или большим несчастьем.

Я проснулась в своих покоях, утопая в шелковых одеялах, расшитых пионами. Солнечный свет, пробивающийся сквозь бумажные перегородки сёдзи, рисовал на полу причудливые узоры. На мгновение мне показалось, что вчерашний день был лишь дурным сном. Кошмаром, навеянным воспоминаниями о прошлой жизни. Что нет никакого раба в западном флигеле, нет запаха крови и гниения, нет будущего, в котором моя голова летит с плеч.

Но затем в комнату вошла госпожа Чхве. Её лицо, обычно бесстрастное, как маска театра Но, было бледным, а губы сжаты в тонкую линию.

— Госпожа, — она поклонилась, но не так низко, как обычно, в её позе читалось неодобрение. — Завтрак подан. И… лекарь Рю прибыл, как вы и приказывали, он ждет в чайной комнате. Но он боится идти туда.

Я села, откидывая одеяло. Служанки тут же бросились помогать мне, расчесывая волосы гребнями из черепахового панциря.

— Боится? — переспросила я, глядя на своё отражение в бронзовом зеркале. Красивая, холодная кукла. — Чего боится старый Рю? Пациента, который едва дышит?

— Слуги говорят… — госпожа Чхве понизила голос, оглядываясь на двери. — Говорят, что ночью из флигеля доносились нечеловеческие звуки, словно зверь грызёт цепи. Никто не осмелился войти туда утром, чтобы отнести еду. Поднос оставили у двери.

Я замерла, гребень в руке служанки больно дернул прядь, но я не обратила внимания.

— Вы хотите сказать, — мой голос стал ледяным, — что моя собственность голодает, потому что вы боитесь?

Госпожа Чхве опустила глаза.

— Мы не боимся, госпожа. Мы осторожны. Это чудовище…

— Это человек, — отрезала я. — Подай мне утреннее платье, темно-зеленое. И вели принести горячую кашу с женьшенем и курицей, большую миску. Я сама отнесу её.

Служанки ахнули, переглядываясь. Госпожа Чхве открыла рот, чтобы возразить, но встретилась с моим взглядом и промолчала. В этом доме знали: если Ён Бора что-то решила, спорить с ней — всё равно что пытаться остановить горную реку голыми руками.

* * *

Западный флигель встретил меня холодом и сыростью. Это место предназначалось для хранения садового инвентаря и старой мебели, но вчера я приказала вычистить одну из комнат.

У двери действительно стоял поднос. Каша на нём давно остыла и подернулась неприятной плёнкой, я брезгливо перешагнула через него. Пак, идущий за мной с новым подносом, от которого шёл ароматный пар, трясся как осиновый лист.

— Открывай, — скомандовала я.

Дверь со скрипом отворилась.

В комнате было темно. Окна я приказала занавесить, чтобы солнечный свет не резал привыкшие к подземелью глаза. В углу, на грубой циновке, лежал комок тряпья.

При нашем появлении комок шевельнулся.

Уджин не спал, сомневаюсь, что он вообще спал этой ночью. Соль Уджин сидел, поджав ноги под себя. Его глаза, два уголька в темноте, следили за каждым моим движением.

Он был в чистой одежде, но она висела на нём мешком, подчеркивая болезненную худобу. Длинные руки, замотанные бинтами, видимо, он сам кое-как обмотал их вчера, лежали на коленях.

— Поставь здесь, — я указала Паку на низкий столик. — И выйди. Пригласи лекаря Рю, скажи, если он не войдет через минуту, я лишу его лицензии и расскажу всему городу, что он лечит подагру сушеными жабьими лапками.